Словно смывают редкие капли наросшую на душе за годы войны коросту, делая человека светлее и чище, проясняя мысли и вливая новые силы в усталое тело. А воздух такой, словно пьешь стаканами крепкое прохладное молодое вино, лучше которого нет ничего на свете!
Нечасто выпадает свободная минутка, когда вот так можно постоять, отрешившись от всего, ненадолго забыться и почувствовать единение с березами и кленами, травой под ногами, низким небом и начинающей раскисать от сырости землей.
Николай Демьянович провел ладонью по лицу, стирая катившиеся по нему капли, и надел фуражку — как ни жаль расставаться с неуловимо быстро пролетевшим минутами отдыха, но надо.
Сунув руку в карман галифе, он хотел достать папиросы, но потом раздумал — зачем портить возникшее в душе чувство и разбавлять ароматы леса табачным дымом? Сейчас опять возвращаться в прокуренный салон автобуса, видеть мигание сигнальных лампочек на панелях приборов, бледные лица радистов из службы радиоперехвата, напряженно прижимающих к ушам черные раковины наушников и вращающих торопливыми пальцам верньеры настройки, чтобы безошибочно точно поймать в эфире ускользающий с волны на волну стук чужой морзянки.
Немецкая агентурная рация молчала долго, подозрительно долго, и уже не раз начальством высказывались предположения, что их спугнули и заставили перебраться в другое место или перейти на иные способы связи.
Кривошеин работал с пришедшим в сознание раненым связником, уже почти вплотную подобравшись к затаившимся в городе немецким агентам, и готовился взять их, а здесь нашла коса на камень — связник знал человека с железной дороги только в лицо, а вполне возможно, просто темнил, на что-то надеясь или страшась выдать своего убийцу.
— Нет, не знаю, не знаком, не встречались…
Продолжала дежурства служба пеленгации, продолжали работать сотрудники, продолжала молчать рация — ничего не дали проведенные под благовидными предлогами осмотры составов.