На службе его положение стало весьма прочным — он охотно брал сверхурочную работу, не вступал в споры с выдвиженцами и аккуратно посещал открытые собрания. Многие считали его человеком недалеким, но вполне благопристойным, заслуживающим доверия.
— Жируешь, — хмыкнул Геннадий, осматривая хозяйство двоюродного брата.
— Есть хочется, — насупился Савелий."
"Годы прошли, растаял потихоньку задор молодости, и стала все чаще одолевать грустная печаль по прошлому, когда он жил безбедно и не думал со страхом о завтрашнем дне.
Куда девались ее девичья стройность и завлекательные формы, заросшие плотным жирком? Детей Бог не дал, так и коптят небо, туго набивая утробу и выпивая для аппетиту по лафитничку полынной водки перед ужином. Мерзость! А жена еще, оказывается, умеет храпеть и браниться.
На службе только молчи и молчи, даже когда видишь, какие глупости делают в цехах.
Оглядывая кузена — похудевшего, загорелого под нездешним солнцем, ставшего поджарым, как гончий пес, — Савелии Борисович процедил:
— Откуда ты свалился? И как меня здесь нашел?
В отличие от прошлой встречи, особой радости он не испытывал — черт этого Генку знает, а большевики шутить не любят.
В те дни, когда такие желания одолевали особенно сильно и становилось просто страшно за себя, Савелий Борисович старался поскорее вернуться домой. Прокрадывался к заветному шкапчику с графином полынной водки и прилипал губами к его горлышку, не чувствуя жгучей крепости настоянного на степной траве спиртного.
Через несколько минут наступало отупение, хмель брал свое, и недокуренная папироса выпадала из ослабевших пальцев.