Атмосфера вокруг крутая, и я наконец расслабляюсь. Стараюсь много фотографировать и скидывать енотам. На снимок, где два брата получились особенно хорошо, Кира присылает разбитое сердце.
В следующий раз я вижу Платона только на брифе. Это такое собрание для спортсменов, где объясняют правила и условия. Я поначалу слушаю рассеянно, но, когда организаторы доходят до темы чрезвычайных происшествий, ощущаю тревогу в полном масштабе.
Рассказывают, что делать при аварии. Как бездыханное тело товарища из машины доставать.
Смолины, да и остальные гонщики, которых в шатер набилось под сотню, слушают, кивают, дают какие-то советы друг другу. Им весело. Они ни о чем не тревожатся.
Я поднимаюсь и незаметно выхожу на воздух.
Экипажи самоубийц.
Смолины появляются минут через тридцать — в прекрасном расположении духа. Смеются, толкают друг друга. Платон мажет по мне совершенно равнодушным взглядом, и я убеждаюсь, что все правильно.
Позже, уже перед квалификационным заездом, когда мы встречаемся у старта, он спрашивает:
— Что пожелаешь?
Весь последний час стремительно темнеет.
— Вам с Егором?
— Ага, — усмехается.
Вокруг нас носятся толпы мужиков. Уверенных в себе, настроенных на победу. Журналисты снимают репортажи, берут интервью у тех, кто готовится к старту или уже финишировал.
Платон пялится в упор. Его бровь насмешливо взлетает.
И я осознаю, что пасовать поздно. Мы здесь, и мы команда. В данный момент ничего не имеет значения, кроме победы. Если начну ныть, то перестану для них существовать.
— Больше агрессии, — говорю совершенно серьезно.
Платон усмехается и выглядит довольным, как объевшийся сметаны наглый кот.
Платон самодовольно кивает:
— Этого добра достаточно. Болей за нас.
Он идет к Акуле, возле которой прохаживается Егор. Братья надевают шлемы. Я делаю еще один снимок.
Игорь Смолин дает последние наставления.
Звук мощного движка субару режет барабанные перепонки.
Пять. Четыре. Три. Два. Один.