А сколько на смерть расстрелял — не перечесть…
— Ты, Иван, с какого году рождения? — поправляя на голове соломенную шляпу, осторожно спросил Хлудневский.
— Чо, свататься надумал? Какая тебе разница, с какого?..
— Такая, что родился ты в семнадцатом году и колчаковского зверства, можно сказать, не видел. Я на семь лет старше и то колчаковщину помню так себе…
— Дак, ты ж из ума теперь выжил! — огрызнулся Торчков.
— Нет, Иван, с моим умом все в порядке: Фамилия-то начальника колчаковской милиции, если хочешь знать, была не Калаган, а Галаган.
— Хрен редьки не сладче.
— Так-то оно так, но ты следователей не путай, — Хлудневский встретился с прокурором взглядом. — После империалистической да гражданской войны у нас тут в самом деле много инвалидов насчитывалось, однако не могу припомнить таких, кто на железном протезе ходил. Все безногие на костылях либо на самодельных деревяшках хромали.
— А случаев, когда люди безвестно пропадали, не помните? — спросил Хлудневского прокурор.
Старик задумчиво царапнул бороду:
— Когда почтовый тракт через Березовку действовал, разный непутевый народ по нему шлёндал.
— Лукьян, слушай меня!— нетерпеливо вмешался в разговор Торчков. — И при колхозной жизни хватало скандальных фокусов. Вспомни тридцать первый год, когда одноногий председатель нашенского колхоза зачистил под метелку общественную кассу и укатил на колхозном жеребце безвестно куда…
— Имеешь в виду Жаркова Афанасия Кирилловича? — уточнил дед Лукьян.
— А то кого же!
— Афанасий на костылях ходил, не на протезе.
— За уворованные у колхоза деньги он вполне мог купить железную протезу.
— Где их тогда продавали? Это теперь к инвалидам внимание проявляют, даже автомобили бесплатно выдают. А после империалистической, старики сказывали, вручат безногому от имени царя-батюшки костыли и хромай на них по гроб жизни.
— Вы, товарищ Хлудневский, хорошо знали того председателя? — заинтересовался прокурор.
— Как сказать… — дед Лукьян замялся. — Счетоводом я при нем в колхозе работал."
"— Оттого и в защиту полез! — мгновенно подхватил Торчков. — Тут, если разобраться, одна шайка-лейка…
— Ваня, побереги патроны, — осуждающе проговорил молчавший до этого Инюшкин.
Торчков задиристо развернулся к нему:
— Воздержись, Арсюха, с подковырками.