Сентябрьское солнце уже скрылось за горизонтом, подсвечивая снизу багровыми подпалинами кучевые облака. Участковый предложил доехать из Серебровки до Березовки на мотоцикле, однако Антон отказался. Хотелось побыть одному, спокойно обдумать в дороге полученную за день информацию.
Когда он подошел к Ерошкиной плотине, вечерние сумерки заметно потемнели. Пойма речушки едва дымилась сереньким туманчиком. От нее тянуло луговой сыростью. Перед бывшей плотиной вдоль русла речки отсвечивали похожие на лужицы небольшие озерца, образовавшиеся на местах глубоких речных омутов.
Постояв в задумчивости, Бирюков присел на сухую валежину и, занятый своими мыслями, стал рассеянно глядеть на ближнее озерцо, наполовину прикрытое тенью вершины расположенной неподалеку ветлы. Мысли были невеселые. Большей частью вертелись они вокруг странного поведения Федора Степановича Половникова, который, по словам бабки Агафьи Хлудневской, оказался сегодня не в настроении и запинался на каждом слове в Библии. Куда он ушел из дому, глядя на ночь?.
"Внезапно почти над самой головой Антона пронесся частый посвист утиных крыльев, и на озерную лужицу, заложив крутой вираж, плюхнулся шустрый чирок. Почти тотчас из-под ветлы вырвался язык пламени и раскатисто бабахнул ружейный выстрел. Подброшенный всплеском от заряда дроби, чирок беспомощно затрепыхался по воде. Из-за куста вышел пригнувшийся охотник. Длинной хворостиной он стал подгребать к себе подстреленную утку. Бирюков, поднявшись с валежины, громко сказал:
— С удачей, земляк!.
Охотник, видимо, от неожиданности резко выпрямился. Приглядевшись к Бирюкову, неуверенно проговорил:
— Антон Игнатьевич…
— Сергей?.. — узнав по голосу шофера Тропынина, на всякий случай уточнил Бирюков.
— Ну! Лихо я чирушку в хвост долбанул?
— Лихо.
— Здесь иногда и кряквы садятся… — Тропынин, нагнувшись, поднял с воды чирка и подошел к Бирюкову. — А вы как здесь ночью оказались?
— Из Серебровки домой иду. Федора Степановича Половникова сегодня вечером не видел?
— От самой серебровской поскотины вместе с ним досюда шли.
— Зачем?
— Кто его, молчуна, знает. Сегодня он хоть малость, но поговорил со мной.
— О чем?
— Про моего дядю Колю спрашивал.
— Николая Дмитриевича?..
— Ну, который в НКВД когда-то работал.
— Он жив?
— Не знаю. Между нами давно родственные связи оборвались. Может, и умер. Как маманя рассказывала, ему теперь уже за семьдесят с лишним перевалило.