– Ужинать-то будешь? – спросила на всякий случай Ирина Владимировна, глядя в спину дочери.
– Нет. Мы в кафе поужинали.
Оксана закрыла за собой дверь. В ее комнату родители никогда не заходили, это была ее личная территория. Вся остальная жилая площадь считалась общей.
Она подошла к высокому зеркалу, остановилась напротив него и придирчиво окинула взором свое отражение. Оксане Моначковой было двадцать два года, и выглядела она очень сексуально.
Игривым движением руки отбросив со лба золотистую челку, Оксана ласково улыбнулась себе в зеркало. Потом разделась, полюбовалась на свое тело с бритым лобком, – в ванной у нее лежит бритвенный станок, которым она бреет ноги, лобок, подмышки; растерла пальцем небольшой синячок возле пупка. Ничего, пройдет. Кудасов не обращает внимания на такие мелочи. Хотя Сурен бы обратил.
Оксана залезла в шкаф, порывшись в белье, достала свернутые в комок старые колготки, развернула и извлекла на свет божий серьги и кольцо с крупными, отборными жемчужинами.
Девушка надела серьги, кольцо и принялась принимать перед зеркалом соблазнительные позы.
– Голая Барби в украшениях – это улет! – говорил Сурен, закатывая глаза со слегка желтыми белками.
И глотал «Виагру», которой обычно старался не злоупотреблять, чтобы не перегружать сердце: «А то помру, что ты тогда будешь делать?»
Оксана в ответ махала руками: дескать, не говори глупостей.