Тройняшки не по плану. Идеальный генофонд

Топот маленьких ног, скрип двери, радостное Ксюшино «привет» и сдержанный кашель Макса — все это заставляет меня очнуться.

— Солнышки, вы куда? — спохватываюсь я и лечу следом.

Недалеко от входа в палату сталкиваюсь с Макаром, чувствую его руки на своих предплечьях, тонкие, длинные пальцы, что щупальцами впиваются в кожу. Но впервые за долгие годы меня это не волнует. Не трогает. Не прошибает током.

Плевать на него. Все внимание обращено на… папочку.

Я настолько поражена и растеряна, что не успела даже медсестру переубедить.

Нет у нас никакого папы. Однако при Макаре предпочитаю об этом умолчать. Не хочу в очередной раз показывать ему свою слабость. Он запомнил меня разбитой, бракованной и бесполезной.

Я не лучше Адама сейчас, но я подло скрываю правду, сохраняя иллюзию семьи. Настоящей и полноценной, которой у нас с тройняшками на самом деле никогда не будет.

— Привет, Агата, как ты? Успокоилась немного? — произносит главный врач участливо, поглаживая меня успокаивающе.

 — Я как раз хотел навестить твою дочь. Думал, может, помощь малышке нужна с переводом в другую палату, — бубнит, наклоняясь к моему лицу.

Все, чего я желаю, чтобы он заткнулся и исчез. А ведь когда-то я с открытым ртом ловила каждое его слово. Восторгалась его успехами в мединституте, с упоением слушала истории из практики, радовалась любому знаку внимания, каждому прикосновению. Таяла рядом с ним и… обожала его.

Слепо, безгранично, отдавая себя без остатка.

А сейчас…

Я отворачиваюсь и гипнотизирую взглядом мощную спину совершенно чужого мужчины, который недавно ворвался в нашу с тройняшками жизнь и перекроил ее с легкостью. Не знаю, чего хочу больше: свернуть ему шею, чтобы не смел больше диктовать свою волю и играть нашими чувствами, или обнять так, как делает это Ксюша в этот самый момент.

— О, принцесска? — недоуменный хриплый шепот адресован не мне, но поражает мою душу, мелкими разрядами парализуя все тело.

 — И вы здесь, Максим? — мой сын принимает сдержанное мужское рукопожатие, которое внезапно тоже превращается в объятия. — Привет, бука, — бархатный смех добивает меня.

Снова плавлюсь. Как восемь лет назад. Но не от близости Макара. Она, наоборот, душит и вызывает отторжение.

Причина в другом мужчине. Одиноком, невыносимом, абсолютно непонятном для меня, диком и хронически свободном.