– Раскрой ладони, – требую я, пытаясь не дышать, и Никс сразу же выполняет.
Медленно, стараясь не причинять лишней боли, я покрываю мазью её порезы на руках, обильно смазывая места, где полностью стёрта кожа.
Сколько раз за долгие годы нашей дружбы я точно так же смазывал её синяки, царапины и другие побои?
Не сосчитать!
Но почему-то сейчас я чувствую себя будто не в своей тарелке, словно делаю это в первый раз с совершенно другой Николиной, которую совсем не знаю.
– Очень больно? – спрашиваю, заметив, как она сильно покусывает губы.
– Нет. Всё могло быть гораздо хуже, – тихо отвечает, вынуждая сердце встревоженно ускорить темп.
– Никс, прошу тебя, будь осторожней. – Прочищаю горло, пытаясь подобрать нужные слова. – Ты права, возможно, я не совсем осознаю, что ты уже выросла и можешь сама за себя постоять, но это не изменит того факта, что я никогда не перестану за тебя волноваться.
Она тяжело вздыхает, обдавая меня ягодным ароматом пирога, что не только исходит от её сладкого дыхания, но и успел плотно пропитать всю её одежду и волосы.
Сколько раз я и это делал? Вдыхал его, пока распутывал густые пряди, которые она постоянно умудрялась испачкать чем-то липким? Просыпался утром, усыпанный облаком её белокурых волос, когда она оставалась у нас на ночь после очередной ссоры с Филиппом? Целовал в макушку? Обнимал? Прижимал к себе, когда успокаивал?
И почему я всё равно не помню её запаха? Точнее, не того, что она источает сейчас.
– Николина… Ты прости меня за… ну, за то, что я был так резок на кухне, – неохотно начинаю говорить о том, что меня крайне сильно волнует.
– А ты был резок? – Её испытывающий взор, подобно клинку, рассекает воздух и меня вместе с ним.
– А разве не был? – судорожно сглатываю, пытаясь удержать глаза на её сосредоточенном лице.
– Я бы сказала, ты скорее был слегка… возбуждён.
Мне кажется, никогда в жизни я не испытывал такого жгучего стыда. Я с каждой пройденной секундой всё больше ощущаю, как предательски сгорает кожа моего лица, и даже представлять не хочется, какого оно цвета.