Бабушка чистит картошку, сидя на крыльце. Я останавливаюсь и смотрю под ноги.
– А я как раз ужин готовить собралась, – спокойно говорит она.
И ни слова больше. Она знала с самого начала, что я не смогу. Но ничего не сказала.
Но вот зачем? Почему не остановить, предупредить? Чего она этим хотела и добиться?
И вдруг понимаю – она позволила мне обжечься. И сделать выбор.
– Бабушка… – я всхлипываю и иду неспешно к ней. – Я прямо в ЗАГСе… Сбежала, ничего не объяснила… Бабушка, что люди скажут?
– А какая разница? Люди всегда говорят.
Дома я стягиваю платье, сорвав замок, и надеваю юбку с футболкой. Картошка уже шкворчит на сковороде, бабушка помешивает ее и говорит, слыша, как я захожу в кухню:
– За огурчиками в погреб сходи, да и капусты квашеной захвати.
– Хорошо.
Выхожу во двор и останавливаюсь, видя, как открывается калитка. Сердце снова колотится у горла, но я облокачиваюсь о забор, когда во двор заходит Натаха.
Мы смотрим друг на друга с минуту, а потом подруга выдает:
– Ну ты и дура, Стаська! Митя в усмерть пьяный дома уже спит, но тебе предстоит с ним объясниться. И говори что угодно, но только не правду. Засунь свои принципы и совесть в какой-нибудь дальний угол, спиши все на стресс, на предсвадебную нервотрепку.
– Не смогу, Наташ, не смогу. Ты можешь ему сказать, чтобы он не приходил?
– Я-то могу, – как-то странно усмехается подруга.
Не понимаю, что она имеет в виду, но чувствую, что что-то с подтекстом. Только сейчас не до ее загадок.
– На ужин останешься? – спрашиваю тихо.
– Сыта по горло, Стася. Пойду я.
Она и вправду уходит. Неужели не понимает меня? Да она и не должна, в принципе.
Митька все-таки появляется. Через два дня. Я остуживаю в этот момент отвар и слышу знакомый звук мотоцикла. Он глохнет напротив нашего дома.
Мое сердце ухает в пятки, но я подхожу к окну и выглядываю, прячась за занавеской.
– Стаська! Стаська, дрянь! Выходи, поговорить нужно!
Я сжимаю руку в кулак у лица, на нее тут же капают горячие горошины слез.
Боже! Какой ужас!
Плачь, Станислава, плачь. Ты это заслужила.