Везде договаривается бабушка, а я просто молчу и заполняю бумаги по образцу. А некоторые люди еще и сюсюкают с ребенком. И что они, чужие, в ней нашли, чего не вижу я? Чисто по-человечески я даже жалею этого ребенка, но принять не могу. Что-то внутри меня сопротивляется.
Я сильно устаю. Не думала, что очереди и бумаги так изматывают. Я иссякла, просто досуха выпита суровостью жизни. А бабушка еще тянет меня по магазинам. Из нее энергия бьет ключом, даже ребенок на руках не мешает.
Даже не помню, что она покупает, но домой вы возвращаемся с внушительными пакетами.
"Я машинально разбираю покупки и, только когда бабушка забирает у меня из рук пачку соли, которую я собираюсь положить в холодильник, понимаю, что все делаю не так. Все не так, все не то. Как-то наперекосяк.
Бабушка берет меня за руку и подводит к столу. Я иду за ней безвольно, опускаюсь на табурет, а потом поднимаю глаза.
– Стася, твоя душа умирает.
– В смысле?
– Ты знаешь, что вот такое самоедство становится и причиной болезней, и причиной смертей.
Что? Она сказала «тебе», но не «нам». Она меня выгоняет? Божечки, за что? Неужели даже моя мудрая бабушка не может принять гулящую внучку и ее байстрюка?
– Бабушка… Бабушка… Ну как же так? Не выгоняй меня. Ты же знаешь, что идти мне некуда.
– Дурочка, Станиславка, – качает она головой. – Мартушка останется со мной, а ты поедешь в областной центр. Денег на первое время дам, найдешь работу и как раз поступишь в училище какое-нибудь.
Поднимаю на нее мокрые глаза.
Пойти учиться. Найти работу. Куда? Кем? В детстве я хотела быть врачом, помогать людям, как бабушка.
Надо ехать – понимаю я. Надо помочь бабушке. Она столько для меня сделала и делает. Она у меня одна. Это нас у нее двое.
Кошусь в сторону своей комнаты, в которой сейчас спит Марта. Как-то имя легко прижилось к ребенку.