Юна уступает, и я наблюдаю, как сжимаются ее пальцы на плечах Гаранина, пока он властвует своим языком у нее во рту.
Какой из меня сейчас телохранитель?! Я перед собой ничего не вижу. Кровавые пятна взрываются перед глазами. Я его размазать по сиденью готов. Сделать из него месиво!
Дышать!
Не смотреть!
Не думать!
По краю урод ходит и не понимает, что я только из-за нее держусь. Сломаю его сейчас, они поломают ее позже. Поломают так, что потом не собрать.
— Успокоилась? — интересуется Игорь, отрываясь от припухшего после его поцелуя рта.
Юна ничего не отвечает. Он из нее словно жизнь вытягивает. Сидит безвольной куклой, смотрит в одну точку. Я просчитываю варианты, что можно сделать, чтобы освободить ее от этого урода? При любом раскладе я подставляюсь, не факт, что вывезу и вытяну ее без посторонней поддержки. Имею я право вмешивать в это дело посторонних? Гаранин не рядовой утырок. Он утырок с деньгами и связями. Расклад может быть не таким, как я ожидаю. Рабочих идей не так много, но и они не стопроцентные, если не будет козырей против Гаранина и Серебрякова, не стоит и начинать.
Рука Юны падает на сиденье между нами. Разжимаю сведенные от напряжения кулаки, медленно скольжу левой рукой по бедру, незаметно опускаю ладонь. Накрываю подрагивающие пальчики, несильно сжимаю. Едва заметно глажу, чувствую, как оттаивает, закрывает глаза. Сама переплетает наши пальцы, пока этот урод вновь тянется к ее губам."
"Топлю в себе злость и ненависть, Юне они не помогут.
Уебок не провожает Юну. Поцеловав на прощание и напомнив о встрече, пересаживается в свою машину. Мне доставляет удовольствие, когда он опасливо осматривается, пригибается и спешит спрятаться в тачке.
— Прости, — выдыхает Юна, когда я занимаю водительское место. Мы в машине только вдвоем. У нас не больше минуты, пока я заеду во двор и высажу ее у крыльца.