Тебе нужно еще раз, и еще, и еще… А эта жизнь, здесь, уже становится неинтересной. Это болезнь, и от нее нельзя вылечиться. То есть можно прекратить все это на время, или даже надолго, если сильно стараться, но ты уже все равно на всю жизнь отравленный, меченый. Я учу тебя видеть ауру человека. Ты видишь ее?
– Что-то видеть есть, – честно признался Кешка. – То, что ты говоришь, или не то – не знаю.
– Так вот у наркомана в ауре увидишь такие черные пятна, вот здесь, возле сердца, на лбу, над бровями и еще на сгибах рук и ног.
– Подальше – от всего? – перефразировал в вопрос Кешка.
– Да ладно… – Виталий сокрушенно опустил подбородок. – Это я так… Куда ты пойдешь… С такой речью, без документов. Разве что в интернат какой, для умственно-отсталых. Лучше уж так…
* * *У Алекса Кешка ничего спрашивать не стал.
Вечером снова был у квартиры Гуттиэре, помедлив, надавил стертую с одного бока кнопку звонка.
Гуттиэре открыла почти сразу, в тех же черных брючках, только блузка на этот раз была белая, да на ногах пушистые розовые шлепанцы. Глаза смотрели остро и тревожно, но, узрев Кешку, сразу потеплели и как бы обмякли.
– А Кешка-Придурок пришел! – радостно сказала Гуттиэре и сразу же за руку потащила его на кухню.
За столом в кухне, положив локти на стол, и как-то неловко вжавшись в небольшую нишу между стеной и холодильником, сидел светлоглазый русоволосый парень, чем-то напомнивший Кешке весеннего гуся, только что вернувшегося с южных зимовий.
– Познакомтесь, – небрежно сказала Гуттиэре, метая на стол тарелки из посудного шкафчика.
– Очень приятно, – негромко сказал Федя.
Кешка кивнул головой, ожидая следующей реплики. Исходя из обстоятельств, он рассчитывал на что-нибудь вроде: «А ты, сопляк, чего здесь, в натуре, делаешь? Не пора ли тебе канать отсюда? Лег, отжался, и чтоб я тебя больше не видел!»
Федя молчал. Кешка решил, что Алекс провел с ним индивидуальную разъяснительную работу, присел к столу и принялся хлебать невкусный, но очень наперченный и соленый суп.