Его глаза, глаза художника, его ум, ум образованного человека – все это изменит глаза и ум Кешки. Он тоже увидит крыс. Кешка не хочет. Он хочет смотреть сам.
Пролистав до конца всю свою «картотеку», Кешка пришел к выводу, что нужно искать что-то еще. «Искать» – это Кешка уже понимал и умел. К тому же теперь ему было намного легче. Странно и причудливо, кусками, секторами, прилично разбираясь в чем-то одном, но даже не подозревая о существовании другого, оставляя незатронутыми огромные пласты и пространства, но теперь Кешка знал Город, чувствовал его.
Город, как и Лес, и Море, стал для него живым существом. Он слышал его дыхание, бурчание в его животе, угадывал его неповоротливые, чугунные мысли, чувствовал его довольство и гнев, радость и печаль. Кешка не полюбил Город. Он до сих пор был ошеломлен им. Особенно острой была мысль о том, что в отличии от Леса и Моря, люди сами породили это диковинное, чудовищное существо, создали его своими руками. Это заставляло как-то странно думать о людях. Когда Кешка долго размышлял в этом направлении, он неизбежно приходил к одной и той же неутешительной мысли: он, Кешка – не человек.
Когда-то он спрашивал об этом у Аполлона.
– Никто не придумал, – терпеливо разъяснял Аполлон. – Так получилось само. Так было удобней, безопасней. Вот в твоем лесу (Аполлон всегда старался найти какие-нибудь близкие Кешке аналогии) муравьи ведь тоже строят муравейники. Отдельный муравей – дурак, а весь муравейник – очень сложная штука.
Да, – говорил Кешка.
Нет, – думал он, но слов было слишком мало, чтобы возразить, и «да» заменяло «спасибо» за внимание, за желание помочь, объяснить.
Муравейник сложен, но неизмеримо проще Города. И в муравейнике всегда есть матка, которая и начинает его строить сразу после того, как отпадут крылья. Потом ей помогают ее дети. Что ж тут похожего? А если похоже, то тем хуже для него, Кешки. Муравей не живет без муравейника, а он, Кешка, жил, и сейчас мог бы жить, если бы принял решение вернуться. Значит, он все-таки не муравей, то есть не человек.