К людям, так походившим на нее, Врану не тянуло. Ей казалось, что она все знает про них. Иногда она выходила на окраину леса, к деревням, и наблюдала за людьми. Они целыми днями копались на своих клочках земли, ухаживали за скотиной, возились во дворах. Изредка собирались на улицах, пели, плясали, водили хороводы.
– Скучно у них, – думала Врана и только тоскливые, протяжные девичьи песни чем-то тревожили ее.
Как-то ранней осенью шли большие дожди и небывалый осенний паводок размыл-затопил прибрежную нору, укрывшуюся под корнями могучей старой ивы.
А далеко от реки, задыхаясь, сбивая лапы, бросив на бегу зайца-добычу, тенью неслась по грозовому лесу почуявшая беду мать-волчица.
Врана сидела на берегу взбесившейся реки и кидала голыши в проплывавшие мимо бревна.
Вернувшись домой, она обтерла волчонка тряпьем, насильно напоила горячим молоком и уложила на обрывок волчьей шкуры, поближе к очагу. Лишь после этого стащила мокрую рубаху и принялась сушить волосы.
– Что это ты еще за дрянь приволокла? – заворчала старая ведьма.
– Это мой волк, – ответила Врана, расчесывая волосы костяным гребнем.
– Хороший товарищ для тебя, – усмехнулась ведьма и больше ни о чем не расспрашивала девушку.
Белую оленуху изгнали из стада, когда она была совсем еще маленькой. Врана видела в этом не жестокость, а лишь справедливость.
– Тебя видно ночью, как огонь костра, – говорила девушка, лаская тощие бока белого олененка.