Я думаю, может, что-то безвозвратно пропало, сгорело в обоюдном чувстве вины и обиды, а может, просто еще не пришло время для полного примирения.
Он замолчал, думая о своем. Надюша снова посмотрела в окно. Что ж мы все постоянно в окно смотрим, когда задумываемся о чем-то или вспоминаем. Интересно, это какой-то защитный механизм или сам процесс созерцания успокаивает человека, поддерживает? Задумалась она отвлеченно…
– Светает, – сказала Надя тихо, встала и подошла к окну.
– Да, – поддержал мысль Казарин, поднялся, подошел к ней и остановился рядом. – Во сколько ехать домой планируешь?
– Не знаю, как высплюсь, – повернулась к нему и искренне поблагодарила: – Спасибо тебе. За то, что накормил, и за то, что рассказал о себе.
– И тебе спасибо, – тихо ответил он и вдруг наклонился и поцеловал ее в щеку. – Спи. – Он посмотрел на нее каким-то особым взглядом. – А когда проснешься, позвони, поедем вдвоем.
Даниил больше ничего не сказал, развернулся, прошагал через комнату, вышел и медленно, осторожно прикрыл за собой дверь.
Денек выдался жарким с самого утра. Май уже сдавал окончательно свои позиции решительно наступающему лету, и хоть детские листочки еще зеленели изумрудно, проклюнувшись совсем недавно, подставляя солнышку свои глянцевые бока, и птицы орали абсолютно по-весеннему от любви, радости и молодости, и поддувал порой порывами холодный ветерок, напоминая, что рано сезон отпусков открывать, – лето уже по-хозяйски разворачивалось в отвоеванных владениях, устраиваясь поудобней и кидаясь вот такими денечками.
Они выехали после двенадцати дня. На двух машинах."
"Надюха впереди и все поглядывала в зеркало заднего обзора на Казарина, едущего за ней на прокатной машине, и пребывала в странном состоянии, которое наступает, как правило, после сильного стресса – эдакой легкой форме заторможенности и притупленности чувств.
Два дня!
Всего лишь два дня назад, еще в пятницу утром она жила совсем другой – привычной, размеренной и распланированной жизнью. Спокойной. Ровной. Устойчивой. Предсказуемой.