— Что ты возьмешь? — с горечью вырывается у меня тот же вопрос, что и сегодня ночью, — что?
— Все, — коротко отвечает Иван, — я сам все решу с Севкой. Когда он придет в себя и встанет на ноги. До этого времени… Он не должен ничего знать.
— Что знать? Что?
— Что ты — моя.
Мне кажется, что я ослышалась. Шум в ушах нарастает, дробится, эхом бьется в голове.
Что значит «моя»? Это как?
Этого же не может быть?
— Ты с ума сошел? — шепчу я беспомощно, дергаю шеей, чтоб вырвать подбородок из ставших каменными пальцев, — ты что придумал?
— Я… Придумал? — он не пускает, применяет силу, вглядываясь в мои глаза и словно выискивая там ответ, тот, что ему нужен.
— Конечно, придумал, — запальчиво говорю я, — я не говорила… Не обещала тебе ничего, я вообще не хотела…
— Не хотела? — эхом глухо повторяет он за мной. И смотрит, смотрит, смотрит! Боже, как мне больно! И отвечать на этот взгляд больно! И говорить тоже! Это карма моя такая, это — моя епитимья! Поможет ли?
— Нет! Я люблю Севу! Люблю! — практически выкрикиваю я, но вовремя вспоминаю, что муж спит, и что надо осторожней, и замолкаю.
Да, собственно, больше и не требуется ничего говорить.
Все уже сказала.
— Ты же обманываешь сейчас, Алина, — Иван подается вперед, словно поцеловать хочет, как и в прошлые разы, физическим влечением, похотью, что кипит в моих жилах даже сейчас, в такой острый момент, заставить принять себя, отключить все разумное, что пока еще осталось внутри.
— Ты обманываешь… — шепчет он, — я же вижу. Я понимаю все… Я понимаю, что то, что случилось… Неправильно, наверно. Но так, как есть.
Его жаркий шепот сводит с ума, мурашки по всему телу скачут бешено, и горячо так, безумно горячо!
Я едва дышу в этот момент.
Вот только в комнате, через стенку буквально, спит Сева.
Мой муж, для выздоровления которого я, без преувеличения, делала все, что только можно. Мечтала, как он придет в себя. Вспоминала о наших счастливых моментах.