Иван кладет свою большую ладонь на мои окоченевшие пальцы, намертво вцепившиеся в створку шкафа, и вся кровь мгновенно устремляется именно туда, разрывая нервные окончания! Это больно! Горячо! Именно там, именно в том самом месте!
Но все это — фоном, только лишь фоном!
Потому что на первом плане — его взгляд. Тяжелый, подчиняющий. Голодный.
Этот голод, мужской, ярко транслируемый сейчас, сводит с ума, обезоруживает.
На меня никогда так не смотрели! Ни Сева, ни кто-либо еще! Участковый, теперь кажущийся не более, чем невнятным воспоминанием, пялился с нескрываемой похотью, а затем со злобой, когда отказала.
А вот взгляд Ивана не забуду никогда. Кажется, на смертном одре это будет одним из моих самых ярких воспоминаний."
"Его глаза подчиняют, гипнотизируют настолько, что я не могу оторвать взгляда и… И сама подаюсь вперед. Чуть-чуть, едва-едва. Это движение вообще не заметно, это — просто знак для меня, что не устою.
Но Иван легко считывает мое микроскопическое движение вперед… И не позволяет больше ничего сделать.
Огненная ладонь легко отрывает мои закостеневшие пальцы от створки, сжимает, тянет вперед, к себе…
И я падаю в пропасть.
С тихим стоном освобождения.
Потому что конкретно сейчас я уже ничего не могу выбирать, нет у меня этой опции.
И, боже, какое это счастье!
Иван перехватывает меня за талию, прижимает, и я понимаю, что грудь у него не менее горячая, чем руки. Меня сразу обволакивает этим жаром, погружает в кипящую безумную лаву.
— Обними меня, Алина, — говорит он, и сам кладет мою сжатую в кулак руку себе на плечо. — Погладь.
Я оторопело перевожу взгляд на свои пальцы и с удивлением понимаю, что они разжимаются… Подчиняются его приказу.
Первое прикосновение к нему, первое самостоятельное, без дикого испуганного флера… Это тоже огонь.
У Ивана жесткая, можно сказать, дубленая кожа, прожаренная навсегда солнцем, прошитая ветрами. И просто удивительно, что, имея такую носорожью толщину и крепость, она тем не менее невероятно чувствительная.
Потому что стоит мне неловко и несмело провести пальцами по шее, как Иван чуть вздрагивает и с шипением втягивает в грудь воздух. Глаза его при этом становятся еще безумней, еще темнее. Еще голоднее.