Дико многим покажется, наверное. Но только тем, кто не терял. И говорил, как сильно я её люблю. Люблю. Не любил. Да, черт побери, люблю. А она не слышала… Так и с тобой, Кать. Я сказал, что нравишься. И для меня, для солдафона, этого достаточно было. Но когда ты пропала… Понимаешь, это как с моей Лизой. Точно так же. Послушал тебя, отпустил без охраны и едва не потерял. Кать, понимаешь?
– Да.
Услышав тихий выдох, распахнул глаза, чтобы сразу же встретиться с взглядом Кати.
– Катя, – у него в который раз за сегодняшний день оборвалось сердце.
Руслан сидел близко к кровати, поэтому подался вперед и накрыл ладонь девушки.
– Ты должна была спать. Я тебя разбудил? Не говори, если больно.
– Ты вошел, и я проснулась… почувствовала тебя… Нет, не больно. Ты рядом, и мне хорошо.
– Кать…
Вот как у неё получалось? Пару слов, и он на коленях. В прямом и переносном смысле.
Она едва заметно улыбалась. На губах ещё виднелась кровь, да и ссадины не давали насладиться её очаровательной полной улыбкой.
Она вся искренняя.
Его Катя.
– Давай… Я закрою глаза, а ты будешь говорить дальше, а, Генерал? – она говорила тихо, берегла горло. А у него с каждым её словом слабела воля, смещались границы восприятия. Терялись временные рамки.
Он хотел сказать, что и так наговорил лишнего, но что-то его остановило. Наверное, те дни одиночества и глухой боли, когда он рыдал, сжимая в руках фотографии Лизы.
– Я слишком рано… заговорила.
– Воробушек, что-то болит? Где болит? Я за врачами…
– Нет. Это… эмоции. Поговори со мной. Прошу.
– Как ты себя чувствуешь?
– Ты рядом. И мне лучше. И да, Генерал… – Катя по-детски шмыгнула носом и свободной рукой смахнула слезы, стараясь не задеть синяки. – Ты мне тоже нравишься. Баш на баш.
– Воробуууушек…
– Баш на баш, Генерал, – более уверенно заявила она и добавила тише: – А эта навороченная кровать не имеет функции подъема спинки?
– Имеет.
Он привстал, нажал кнопку и запустил механизм, поднимающий верхнюю часть кровати, чтобы Кате было удобнее общаться. На этом Руслан не остановился. Он поправил одеяло Кати, разгладил несуществующие складки, приподнял свисшие концы. Ему надо было.
От её, казалось, необременительного, легкого и на первый взгляд почти ничего не значащего признания у него закружилась голова. У него! У матерого офицера.