Отчаянно боялся… Да, наверно, любого исхода событий. Он же не дурачок, вполне сам мог дойти до мысли, что мать говорит неправду про отца. Отрицать — это одно, а вот обдумывать ситуацию, прикидывать варианты, бояться, наконец… Это другое. И вот теперь момент истины…
Тамара моргает с недоумением, проводит по лицу ладонью, словно остатки сна снимает или проверяет, реальность ли, а затем усмехается пьяно и зло:
— Чего приперся, Хазаров?
Сбоку выдыхает Ванька, и не понять, чего в его выдохе больше: сожаления или облегчения.
Тамара, между тем, оглядывается, замечает меня, останавливается на Сером, удачно косплеящим выражение лица хозяина, избегает сына, стыдливо возвращаясь опять к Хазарову и повторяет с жалкой агрессией:
— Чего надо тебе, спрашиваю? Сына? Не отдам! Пошел ты!
— Как мы с тобой познакомились? — неожиданно задает вопрос Хазаров, и Тамара, замолчав, с недоумением всматривается в его лицо, а затем каркающе хохочет, заваливаясь обратно на грязную простынь:
— Ты меня не помнишь… Не помнишь… Вот умора…
— Ма-а-а-ам… — с мукой в голосе тянется к ней Ванька, и у меня сердце начинает ныть от боли за него.
— Сы-ы-ы-на, — поворачивается к нему Тамара, — глянь, папка-то меня и не помнит!
И заходится дурным хихиканьем, больше похожим на бред сумасшедшей.
— Мам, прекрати! — Ванька, тянет к ней руки, и я, не выдержав, кидаюсь к нему, перехватываю, пытаюсь обнять, отвернуть лицо от жуткого зрелища катающейся по кровати в пьяной истерике матери. Ванька трепыхается, стараясь вывернуться, но я не пускаю.
Смотрю поверх его макушки в непроницаемое лицо Хазарова, оказывается, давно уже бросившего разглядывать Тамару и теперь изучающего нас с Ванькой, и, злобно поджимая губы, киваю на диван:
— Прекратите это!
С какой стати командный тон по отношению к Хазарову, непонятно.
Тот понятливо исчезает на кухне и через полминуты возвращается обратно с кружкой воды, которую с размаху выплескивает на беснующуюся Тамару.
Удивительно, но этого простого действия хватает, чтоб прекратить истерику.