Лара слушала и все больше поражалась этим подозрительно подробным показаниям:
«В кратком пересказе это звучит совсем нелепо: к этому посреднику прямо на аллее темного парка рядом с королевским дворцом (что там делал элемент уголовного мира?!) подошел мужчина в дорогой одежде. Даже не могу определиться, в чем заключается большая странность дальнейших описаний: то ли в личном вензеле кронпринца на плаще, который «отчетливо отливал золотом в полумраке», то ли в монограмме Гильдара, вышитой на обшлагах рукавов этого мужчины, которую посредник заметил, когда он протянул мешочек с деньгами.
Леон опять озвучил мысли кошки:
– С сапогами явный перебор. У меня самый наилучший шпион не смог бы после трехминутной встречи в темноте так подробно описать собеседника. Ему эти сапоги специально подробно описали, вопрос только – кто? Кто тебя в них видел, вспоминай.
– Не помню! Это полтора месяца назад было! Я оделся, пошел в крыло к матери, поужинал в кругу семьи, вернулся в спальню – все! На нашем этаже вечером редко придворные бывают, я не помню даже, встречал ли вообще кого в тот вечер или нет.
– А слуги? – спросил Леон.
– Личного слугу я еще утром отпустил, чтоб тот с семьей время перед долгой поездкой провел, а другие слуги своими делами занимаются, строгий учет времени приходов-уходов хозяев не ведут.
"– Тебе известны подозрения Варта о происхождении этих пятисот золотых? – с сочувствием посмотрел Леон на друга.
Гильдар горько усмехнулся:
– Ты про то, что я эти деньги из сундука своей невесты любимой своровал? Или от врага принял? Неужели я когда-либо вел себя как последний вор или подлец? Мне противно оправдываться, Леон. Пусть отчим думает, что хочет.