Затем наступила полная темнота…
Где-то далеко-далеко на краю Вселенной горел в ночи костер, плясали языки пламени, было тепло, не дымно, уютно, и кто-то ждал его у костра, вглядываясь в темноту и прижав руки к груди.
– Купава? – прошептал Мальгин в три приема.
– Непава… непава… непава… – вернулось шепчущее эхо.
– Ка-рой?..
– Нерой… нерой… нерой…
– Кто… ты?
И тогда донесся тягучий, басистый и тонкий одновременно, вибрирующий, с бархатистыми раскатами голос:
– Я память твоя…
– Паять… паять… паять… – послушно повторило эхо.
Он стоял на холме бесплотным привидением, не отбрасывающим тени, а по дороге, обегающей холм, пыльной, протоптанной сотнями ног, шел отряд ратников в калантырях, бармицах[81], кольчужных штанах, со щитами через спину, с островерхими шлемами. Вооружены ратники были мечами, копьями, луками и боевыми цепами, и вел их воин в блестящих доспехах, с непокрытой головой, обритой наголо – только на правой стороне виднелся длинный локон.
– Святослав! – гулко проговорила память. – Идет на Итиль. В его дружине – твой прапредок Мал…
Холм исчез. Из серой мглы проступили очертания старинной крепости, стены которой пестрели выбоинами, дырами, были закопчены и дымились.
– Рязань, – звонко, колокольно отозвалось в голове. – Твой прапрадед Лука защищал ее всю жизнь.
Исчезла и крепость. Прошли перед мысленным взором Мальгина дружина Владимира Мономаха и Дмитрия Донского, полки Ивана III и Грозного, Петра Великого, Суворова, Кутузова, отряды солдат Гражданской и Великой Отечественной войн, и шли за их спинами Правда, Честь, Любовь и Вера, и в каждом из отрядов находились предки хирурга: Михайла, Борислав, Егорий, Мальга…
Очнулся Клим от холодного прикосновения к руке.
– Спасибо за заботу, – прошептал Мальгин, поднимая лицо. – Я в порядке.
Он лежал на боку вдоль ствола ели. Сел. Ежик исчез, прошуршав по толстой шубе из упавших еловых и сосновых иголок.