Шеховцев держался явно смущенно, тяготясь своим положением почти приживала, а Чекилев был зол и всерьез раздражен задержкой. Беденко же молчал, не пытаясь разрядить обстановку, и смущал хозяев своей привычкой пристально смотреть, не отводя глаз, как будто сквозь человека, которую я подметил еще в Ростове. Такие обстоятельства не делали вечер привлекательным. Но сидеть одному в хате, где моя хозяйка все вздыхала и крестилась при каждом отдаленном ударе, или, еще того хуже, почти плачущим голосом спрашивала меня, «нельзя ли всем замириться, чтобы уже не было этого», – было совсем невыносимо.
Хозяин, открыв мне, хоть и поздоровался вполне приветливо, но явно задержал взгляд на моих походных ботинках. Я почему-то покраснел, хотя они были вполне чистыми. Взяв ведро, он вышел, стукнув дверью. За полотняными шторами, пока раздевался, я слышал громкий разговор. И как только вошел, Матвей Шеховцев повернулся ко мне с вопросом.
– Как вы думаете, Егор, – спросил он, – стоит за русский народ собой жертвовать или не стоит? Мы спорим.
– Это все меланхолия. Сами знаете, что если бы не стали воевать, то и посчитали бы себя подлецом. Выбора большого нет, – Чекилев сидел у стола, постукивал папиросой по крышке портсигара. Рядом с ним стояло несколько разномастных стаканов. Разговор шел, видно, давно. Пока я наливал себе в стакан чаю из еще горячего самовара, с интересом слушал.
Беденко говорил, продолжая мысль:
– Между прочим, не нужно думать, что это несерьезные люди.
– Когда? О чем вы говорите? Исход еще не предрешен, – Шеховцев был явно взволнован спором.
– Виноват, я оговорился. Не вполне верно выразил мысль. Но в любом случае к старому порядку вернуться полностью уже не выйдет. И, если позволите, посоветую вам вспомнить этот разговор хотя бы через два года. Это будет нагляднее. Вы должны смотреть шире. Перед ними цель. «Революсьон» по-французски – это перевертыш. Вот и хотят перевернуть все. Время подходящее, кризис в Европе…
– Хорошо, перемены нужны.