В единственной тренажерке на весь город просто не могут не знать мастера спорта. Всех делов – на пару часов и десять жимов от груди по сто восемьдесят. То есть даже напрягаться особенно не придется. К тому же тренировка ему и так требовалась по графику.
И что же? Дверь закрыта. Ни телефонов, ни объявлений. Проклятый Шавлов!"
"Из-за угла показалась тетка с метлой, и Бабкин, услышав еще издалека звон ключей в ее кармане, слегка воспрял духом. Как он и ожидал, женщина направилась к двери.
– Утро доброе. А где все? – поинтересовался Сергей.
Его смерили таким взглядом, словно Бабкин висел на доске «их разыскивает милиция» еще с тех времен, когда полиция называлась иначе.
– Во сколько открываемся-то? – грубо осведомилась женщина.
– Во сколько?
– В одиннадцать! Глаза разуй!
Бабкин готов был оставить глаза без обуви, только б ему показали, где висит график работы тренажерного зала. О чем и сообщил уборщице.
– А чего его вешать! – отозвалась она. – И так все знают!
И, хлопнув дверью перед носом Сергея, загремела внутри ведрами и швабрами.
– В одиннадцать, значит, – задумчиво повторил Бабкин.
Он отвык от таких графиков работы. В Москве его зал работал круглосуточно.
«Феноменально».
Час предстояло где-то убить. Возвращаться домой не хотелось, и Сергей направился в уже знакомый парк за больницей. «И пивка-то перед тренировкой не глотнешь…»
Найдя единственную более-менее уцелевшую скамейку, он уселся в теньке. День снова обещал быть теплым. Достав телефон, Бабкин сфотографировал близрастущие кусты, здание больницы за кустами, разбитую дорогу перед больницей и одинокий чахлый одуванчик, легший грудью на бордюр, как на бруствер.
Но Маша работала и не отвечала, и Сергей опять затосковал. Ну до чего же скучный город!
«Скучный не скучный, а старушонку-то грохнули».
Это как минимум. Если подтвердятся ее слова насчет боксера, у них есть еще одна жертва.
Бабкин взглянул на часы. Сорок три минуты до одиннадцати!
Вдалеке на дорожке показалась фигура, которая заставила его отвлечься от тоскливого созерцания циферблата.
К скамейке приближался человек, одетый в лохмотья невообразимой степени истрепанности. Сергей решил поначалу, что это актер местного театра, выбравшийся на перекур с репетиции. Но чем внимательнее разглядывал он фигуру, тем тверже убеждался, что ошибся. Никакой это был не актер.