По крайней мере, развилок не попадалось, а вот по началу высокий потолок становился всё ниже и ниже. Камень пола и стен сменился суглинком, к запаху сырости добавился запах влажной почвы, огонёк свечи начал хиреть из-за недостатка кислорода. И, несмотря на поддерживавшие свод толстые деревянные балки, я всерьёз задумалась о том, чтобы повернуть обратно.
Вот ход стал таким низким, что пришлось согнуться едва ли не вдвое. И хотя я никогда не страдала клаустрофобией, от мысли о тоннах земли надо мной, спина неприятно взмокла.
"«Здесь же и не повернуться толком, — бухало в висках. — Придётся пятиться, пока по сторонам не станет больше простора. Блин, ну куда меня понесло? Если со мной что-то случится…»
Но окончательно победить голос разума не успел: ход начал забирать вверх и постепенно расширяться. Я распрямилась, пламя свечи вновь набрало силу. И наконец ход закончился пятью земляными ступенями, упиравшимися в деревянную крышку люка.
«Добралась! — От новой порции адреналина и без того неспокойное сердце заколотилось быстрее.
Нервно посмеиваясь про себя, я поставила свечу на пол, поднялась по ступенькам и упёрлась ладонями в дерево. Как в той сказке Александра свет Сергеевича, понатужилась, понапружилась — и крышка поддалась. С шумом и скрипом пошла вверх (я в красках вообразила реакцию тех, кто мог это слышать, а то и наблюдать) и наконец с грохотом откинулась.
Несколько секунд я выжидала и напряжённо вслушивалась. Однако снаружи, похоже, никому не было дела до того, кто и зачем лезет из-под земли. И я, осмелев, осторожно выглянула наружу.
Это была какая-то полуразвалившаяся лачуга: стены ещё крепкие, но единственное окошко выбито, а в крыше — дыра, через которую на меня с любопытством смотрела краюшка луны. Откуда-то слышался неясный, мерный гул. Очень знакомый, но у меня никак не получалось сообразить, что же он означал.
— Интересненько, — протянула я вполголоса.
Аккуратно выбралась из лаза и подошла к висевшей на одной петле двери. Несильно её толкнула, на что дверь ответила мерзким скрипом и внезапно вывалилась наружу, грохнув так, что сердце едва не повторило за ней этот фокус.
Комнату залили серебряные лучи, высветив её убогое убранство. Койка, стол, пара табуретов, затянутые паутиной пустые полки.
— Кто мог здесь жить?
Впрочем, сначала надо было выяснить, где именно «здесь».