На этом собрании, глядя Врангелю в глаза, он бы сказал:
— Ваше превосходительство! Известно ли вам, что тысячи солдат и офицеров отказались на чужбине только потому, что поверили вам. Вы их обманули дважды, первый раз, когда трусливо бежали и увлекли их с собой, второй раз, когда многих из них уволили из армии. Здесь, на чужбине, они оказались без крова над головой и без гроша в кармане. И я один из них, до недавнего времени преданный вам генерал Слащёв-Крымский. Если вы так безжалостно и беспощадно расправляетесь с людьми, которые верили вам и вверили вам свои жизни, с кем же вы собираетесь вновь возвращаться в Россию?
Дома он спросил у Нины:
— У нас есть бумага?
— Какая нужна? Оберточная?
— Хорошая.
— Опять берешься за старое?
— Молчи!
— Вспомни, ни одно твое письмо не принесло ни тебе, ни нам пользы. Одни неприятности.
Слащёв ожег Нину холодным взглядом:
— Я же попросил тебя: замолчи!
— Замолчала, — Нина знала, когда на супруга «наезжают бесики», с ним лучше не вступать в пререкания.
— Не надо, я сам.
Мустафу он увидел в глубине двора, в беседке, густо затянутой виноградной лозой. Отсюда через калитку можно было спуститься к берегу Золотого Рога. Это было излюбленное место Мустафы. Ежедневно он покупал утреннюю газету и, просиживая на скамейке в беседке, читал и перечитывал ее едва ли не до самого обеда. Одновременно он наблюдал за тем, что происходит в заливе.
Залив до некоторой степени был отражением тех событий, о которых сообщалось в газете.
Мустафа почти всегда находил в газете ответы на многие вопросы из тех, что возникали у него при каждодневном наблюдении за происходящим в заливе.
Слащёв нарушил уединение Мустафы.
— Скажи, добрый человек, не найдется ли у тебя немного хорошей бумаги, а также чернила и ручка?
— Генерал хочет писать мемуары?
— Что-то вроде этого, — улыбнулся Слащёв.
— Не рано ли? Обычно генералы начинают писать мемуары в старости. И знаете почему? Чтобы оправдать все свои военные ошибки и поражения.