Он подошел к борту, чтобы сойти на берег. Но фелюгу от суши отделяла довольно широкая полоска воды: не перепрыгнешь. Постолы ему мочить не хотелось. Где их высушишь? А в мокрых— только хворость заполучить. Да и форму они от мокроты потеряют, скукожатся, людям в них показаться будет стыдно.
Поняв затруднения пассажира, Коста спустился в воду, поморщился:
— Хладна!
После этого он позвал Ивана Игнатьевича:
— Ходь до мене!
И когда дьякон приблизился к Косте, тот сгреб его в охапку, пронес по воде и поставил на берегу.
— Спасибо, туоварищ!
И уже вновь забравшись на фелюгу, он оттуда снова окликнул Ивана Игнатьевича, взбирающегося по скалистой тропе наверх, туда, где он увидит дорогу на Одессу.
— Эй! Туоварищ!
Иван Игнатьевич обернулся.
Коста стоял на носу фелюги. Он поднял кулак в коммунарском приветствии и громко произнес:
— Рот Фронт!
Иван Игнатьевич нисколько не оценил это приветствие, поскольку никогда прежде не слышал этих слов и их смысл был ему непонятен.
Всю жизнь прожив на краю вулкана, он по воле судьбы ни разу не заглянул в его пышущее жаром раскаленное жерло.
Сойдя на берег, он был все еще тем чистым листом, на котором провидение только собиралось написать первые слова его жизни.
Глава вторая
Утро было морозное и солнечное.
Спотыкаясь, Иван Игнатьевич долго шел по пахоте, слегка припорошенной снежком. На бугорках снег истаял или его снесло ранними студеными весенними ветрами, и он лежал только в бороздах. Там, у себя в Новой Некрасовке, он лишь несколько раз видел снег, который опускался на землю крупными хлопьями и, едва долетев до земли, тут же таял. Подержать его на ладони Ивану Игнатьевичу ни разу не удавалось.
Иван Игнатьевич наклонился, зачерпнул горстью снег: он был холодный и рассыпчатый.
Он шел по пахоте, и время от времени, зачерпывал снег, отогревал его в ладонях, сжимал в комок и, словно камешек, бросал его перед собой.
Вскоре он вышел на наезженную дорогу. Но ни слева, ни справа, насколько хватал взгляд, не было видно ни одной живой души.