И они услышали, как он там, на подворье, кого-то окликнул:
— Гавриш! Гукни сюды того святого, шо утром компотом нас поилы. До их прийшлы!
Вскоре калитка вновь открылась и за спиной красноармейца они увидели высокого холеного священника в черном подряснике.
— Входите! — сказал он."
"Красноармеец посторонился, пропуская Кольцова и Ивана Игнатьевича.
Священник подождал, пока они пройдут сквозь калитку, и молча повел их к приземистому двухэтажному зданию с куполом и золоченым крестом на самой макушке.
По подворью ходили красноармейцы, нарушая патриарший покой своими громкими разговорами.
— Охрименко, ты пошто яблони рубишь? — крикнул от калитки часовой.
— Та я трошки. Хочу постираться чуток!
— Баньку бы вздул!
— Труба завалилась. Дым на улицу не выпущает.
— А дрова сыры, токо тлеть будуть, а жару не дадуть.
— Ничо. С Божьей помощью!
Сопровождающий Кольцова и Ивана Игнатьевича священник коротко взглянул на Кольцова и тихо пожаловался:
— Так ноне и живем.
— Беспокойно, — посочувствовал Кольцов.
— Это бы еще ничего. Бесправно! — и священник со вздохом добавил: — Пытаемся уживаться.
— Простите, как вас величать? А то как-то неудобно. Идем, разговариваем, а обратиться затрудняемся. — сказал Кольцов. — Между собой мы словом «товарищ» обходимся. Не подскажете, как к вам обращаться?
— Скажу, если запомните.
— Очень приятно. Я — Кольцов. Можно и проще: Павлом Андреевичем.
— Тогда позвольте узнать, как спутника вашего? — поинтересовался священник.
— Иваном Игнатьевичем, — ответил Кольцов.
— Наслышаны, как же! Заграничный гость, если не ошибаюсь?
— Так точно. С Туреччины прибымши. Там посредь турков проживаем. Веру токмо православну блюдем.
— Вы не волнуйтесь. Потом все подробно расскажете Его Святейшеству. Ему это будет очень интересно узнать, — тихим голосом успокоил Ивана Игнатьевича отец Анемподист и открыл перед ними красивую резную, окованную красной медью дверь.
Они вошли в длинный сумеречный коридор. Священник торопливо обогнал их и открыл перед ними небольшую комнатку с мягкими диванами по углам. На широком подоконнике в фаянсовом вазоне стоял фикус и еще несколько комнатных цветов.