Чужой, плохой, крылатый

Что не пошла другой дорогой, в обход, а поторопилась через лес. И хоть говорили, что отцу всё равно ничего бы не помогло, даже если бы ему отрезали ногу, даже сам Отче, не то, что настой старой блажницы: от хвори, что его поразила, нет спасения. Но чувство, что это я его подвела, так и осталось. Иногда мне даже кажется, что и корона можно было спасти. Что я недостаточно старалась. Что зря послушала сьера Бриара…

Как это трудно — смириться с неизбежным. Как сложно принять, согласиться, что нельзя предусмотреть все ужасные стечения обстоятельств.

Писание говорит, что это гордыня, ведь на всё воля Отче. Но Дант сказал, что скорбеть не грех, только всему нужно знать меру.

Прости, что я опять о грустном. Дождь. Холодно. Небо такое хмурое за окном. И уже чувствуется приближение осени. Слава Отче, хоть этот ужасный траур закончился. И Её Могущество даже сняла чёрное. Она приезжала к нам вместе с Лули, её детьми и, конечно, своими собаками, куда без них.

Местная знать её не одобрила. У нас в Пелеславии траур принято носить год.

Но церковь дала официальное пояснение, что трёх месяцев строгого траура достаточно. — Кому достаточно? Что значит это ""достаточно""? Разве можно измерить горе количеством дней или выплаканных слёз? Анна покачала головой, снова макнула перо в чернила и продолжила: — А в газетах Энта напечатали обращение Оранты к своему народу, где она сказала, что это её долг — быть сильной, особенно сейчас. Что сломленная горем коронесса — не лучшая поддержка для страны.

Сообщаю тебе последние новости, вдруг ты не слышал.

Ведь в последнем письме ты писал, что дела отца заставили тебя уехать на Корнуэльские острова."

"Надеюсь, ты уже благополучно вернулся и моё письмо застанет тебя в Арате. А ещё больше надеюсь, что ты приедешь. Две коротких встречи за три месяца — как же мне этого мало, мой дорогой Ригг. Если бы не твои письма, наполненные светом и нежностью, не знаю, как бы я пережила эту разлуку. Но я никогда не устану тебя ждать…

Твоя Анна""

Она поцеловала тонкий бумажный лист, положила его в конверт.

Надписала.

С лёгким треском разгорелся огарок свечи, что во времена отца ещё был толстой свечой, и специально стоял на письменном столе, чтобы топить сургуч. Под давлением печати коричневая клякса, закрепившая клапан конверта отпечатком герба, растеклась и застыла.

— Мина! — крикнула Анна, погасила свечу. И вдруг услышала лай собак, а следом конский топот.

Она подскочила, отдёрнула занавеску. Протёрла запотевшее окно.