Когда Дани вышла в ночной Шал он, в лицо дул свежий ветерок, и она немного прошлась. Стоя у реки, она сказала себе, что ей теперь совсем неохота идти в «Ренессанс». Ее подмывало бросить в воду пакетик с крендельками, который она держала в правой руке, что она и сделала. Ей хотелось спагетти, хотелось ощущать легкость, быть в Каннах или где-то еще в том воздушном платье, которое она купила в Фонтенбло, или совсем голой оказаться в объятиях какого-нибудь славного парня, с которым она чувствовала бы себя уверенно, тоже голого, и он бы целовал и целовал ее без конца.
Она вернулась к машине. Вдоль набережной росли сорняки, которые называют ангелика – ангелочки. Стоит подуть на них, как она делала ребенком, и в воздух разлетаются белые, невесомые пушинки, словно на обложке словаря Ларусс.
Она сорвала один, но дунуть на глазах у прохожих не осмелилась. Как ей хотелось бы встретить на своем пути ангела, ангела-мужчину, бескрылого, но красивого, спокойного и веселого, именно такого, каких опасалась Глав-Матушка, но чтобы он охранял ее всю ночь в своих объятиях.
Обычно ее молитвы плохо исполнялись, но сейчас, когда она открыла дверцу машины, впору было закричать. Ангел или нет, но он действительно сидел в ее машине – совершенно незнакомый, скорее темноволосый и высокий, похожий на шпану, удобно расположился на водительском сиденье, включил радио, во рту сигарета с фильтром – из пачки, оставленной на приборной панели, – ноги закинуты наверх, подошвы мокасин упираются в ветровое стекло; кажется, ее ровесник, светлые брюки, белая рубашка и свитер под горло.