Седина и боль в глазах, а ещё слезы, что предательски пытались сорваться с ресниц того, кто никогда не плакал. Он меня рассматривал, словно пытаясь запомнить каждую черточку и я чувствовала в этом печальном взгляде всю недоданную за потерянные мною в Храме годы, любовь. И стыд за то, что не защитил…
А вот маркграфиню…Дорогую родительницу признать в этой худой женщине с потухшим взором было сложно. Словно кто-то задул свечу, что когда-то сияла, пусть холодным, но довольно ярким светом. Что было тому причиной — неизвестно, но годы не были к ней благосклонны.
Добрый сын в этот момент любезно поведал отцу о моих условиях, отчего-то улыбаясь ещё гаже. Видимо, предвкушал некую грядущую пакость, о которой я могла лишь догадываться. Подвох определенно был. Хорошо что в мои намерения вовсе не входило выполнение всякого бреда и участие в их планах.
— Я рад, что ты одумалась, Дочь Леса, — у Верховного всегда был удивительно притягательный голос. Его сыну до него далеко, как неуклюжему щенку, до породистого волкодава. — Ты ведь понимаешь, насколько меня огорчила? Не тебе диктовать нам условия, ведьма, но я обещал тебе благополучие взамен на благоразумие. А слово надо держать, ведь я всегда забочусь о своем народе, чтобы и кто тебе не наговорил, наивное дитя, — по губам Его Святейшества прошла такая добрая и немного укоризненная улыбка.
Что-то мерзкое склизкой лапой дотронулось до моего сознания, я чуть не вскрикнула, но лишь плотнее сжала зубы. Щупальце спружинило, будто уперлось в гутоперчивую преграду и откатилось, оставляя лишь чувство гадливости.
— Я вам верю, Ваше Святейшество и готова исполнить вашу волю, — жаль пальцы не скрестить, вру и не краснею. И ведь не стыдно вовсе.
Отеческая улыбка стала ещё добрее.