В одной дочери его течет моя кровь, в прочих – чужая. Я возьму того, на кого ты указала».
Бледные веки медленно поднялись. Взор сияющих, как две ледяные звезды, глаз ударил Прекрасе прямо в лицо. Она зажмурилась, будто перед ней полыхнуло пламя, опустила голову. И сильный, как подводное течение в глубокой реке, голос запел:
Ох ты добрый молодец, Свенгельд, Ельгов сын!А ты лежишь теперь не поднимаешь,А ты крепко спишь не просыпаешься,Не встают твои да ноги резвые,Не подымаются да руки белые,Не глядят твои да очи ясные…Прекраса отшатнулась и соскользнула со своего тесного островка.
Совсем рассвело, солнце встало. Туман рассеялся, над водой не было ни следа его, смутно виднелся левый берег, особенно далекий в пору половодья. Исчезли лица русалок, и у Прекрасы было чувство, что она перенеслась из одного мира в другой. Вернее, воротилась в свой мир из того, куда увлекла ее собственная ворожба.
Опомнившись, Прекраса хотела бежать прочь, но из-за распущенных волос ничего не видела. Ноги мерзли, но ни за что она больше не ступит на этот островок! Заплетаться было некогда: спрятав гребень, она кое-как скрутила волосы жгутом, напялила на них повойник, покрылась сверху платком и побрела прямо через воду к избушке перевозчиков. Ее била дрожь, в мыслях осталось одно: скорее домой, сменить чулки и согреться.
⁂…Свен видел себя идущим по лугу, где никогда раньше не бывал.
И вот, когда он был уже сам не свой от жары и досады, впереди показался родник. Прозрачная вода колыхалась в углублении, выложенном пестрыми камешками, блеск ее колол в глаза даже издали. Но подойти к ней оказалось невыносимо трудно, ноги были тяжелыми, как бревна, и бессильными, будто набитые шерстью.