— Ты мне надоел, — устало фыркаю я, — вот только из чувства искреннего сострадания… к себе любимой никуда тебя не повезу. Иди к своей Нефертити под бочок.
— Она уехала, — кивает Леха на мое место, — так что можешь поставить тут свою машину, чтобы нам завтра за ней не бегать.
«Что? — хочется заорать мне. — Вот спасибо, дорогой!»
Но я молча киваю и мастерски заезжаю на бордюр. Ставлю Туарежку в небольшой уютный тупичок, как раз под моими окнами.
— Пойдем, горе луковое, — вздыхаю натужно и, собираясь выйти из машины, грозно предупреждаю: — Еще раз назовешь меня стервой или змеей, и я звоню твоим родственницам.
— Больше не буду, — понуро обещает мне Леха. — Но и ты не ругайся больше, моя Кирюшенька, — бормочет он сипло и силится погладить меня по руке.
Меня!!! По руке!!!
«Вот лучше б еще раз назвал стервой», — еле сдерживаюсь я, когда одним словом Воскобойников режет по давним шрамам. Хочу заорать: «Какая я тебе Кирюшенька!» — и стискиваю зубы, чтобы не влепить по мордасам. Но больных, сирых и убогих бить нельзя.
Вдох… Выдох. Полегчало, вроде.
Поднимаясь к себе на второй этаж, на минуту словно забываю о Лешке, пыхтящем мне в спину, и пытаюсь понять, что нужно с вечера подготовить на завтра.
«С утра пораньше — в бассейн», — напоминаю самой себе, распахивая дверь в тамбур, и замираю на секунду. Осматриваю стены и пол, забрызганные кровью. Рано лечь точно не получится.
— Не убирай, — заявляет Леха, протискиваясь бочком в тамбур. — Я завтра клининг вызову, они все отмоют…
— Завтра уже закрашивать придется.
Но дверь в соседнюю квартиру оказывается заперта.
— А ключей у меня нет, — вздыхает Алексей. — Пусти переночевать, а?
— С Ромкой свяжись, — велю я и сама понимаю, что сморозила глупость. Сотовый тоже остался в чертогах Нефертити. А обычные стационарные телефоны народ теперь не держит.