Батя устремляется дальше по коридору, а мы с Елизаветой остаемся один на один. Она шарит по больничным стенам абсолютно невидящим взором, в котором читается панический, почти животный страх.
– Садитесь, – осторожно подталкиваю ее к пластиковым креслам.
Заторможенно кивнув, она опускается на сидение и складывает руки на коленях. Ее ладони ходят ходуном, подбородок дробно дрожит.
– С Лерой все будет хорошо, – говорю я, хотя сам ни в чем не уверен.
– Да-да, конечно, – Елизавета выдавливает вымученную улыбку.
Раньше я и подумать не мог, что буду испытывать сочувствие к Елизавете. Что буду сопереживать женщине, которая пробралась в мой дом и разрушила мою семью. Но жизнь, как выяснилось, крайне непредсказуемая штука. Потому что сейчас я сижу рядом с ненавистной Елизаветой и разделяю ее боль.
– Я не знал, что у Леры диабет, – слышу свой голос как будто со стороны. – Давно она… Болеет?
– Ей поставили диагноз в конце одиннадцатого класса, – женщина шмыгает носом. – Лера просила никому не говорить. Не любит, когда ее жалеют.
– Понимаю…
– Как так вышло, Тимур? – она вскидывает на меня взгляд. – Ей резко стало плохо?
– Я не знаю, – медленно качаю головой. – Меня не было рядом…
К сожалению.
"– Это так странно, – Елизавета морщится. – Лера никогда не пренебрегала своей безопасностью… Что же пошло не так в этот раз?
Я и сам готов на все лишь бы узнать ответ на этот вопрос. Не могу избавиться от ощущения, что тут есть так называемая слепая зона. Нечто важное, но скрытое от глаз.
– Лера очнулась! – взволнованный отец на всех парах несется к нам. – Мы можем зайти к ней ненадолго. Я договорился с врачом.
Елизавета подскакивает как ошпаренная. Я вместе с ней. Высокий мужчина в белом халате проводит нас по коридору и, остановившись у входа в палату, инструктирует:
– Пациентка в сознании.
– А что, есть такой риск? – полошится Елизавета.
– Риск есть всегда, – сухо подтверждает врач. – Просьба не перегружать пациентку разговорами и не нервировать ее. Сейчас самое важное – это покой.