– Хорошо-хорошо, мы поняли, – торопливо вставляет отец и, распахнув дверь, пропускает Елизавету внутрь.
Потоптавшись на пороге, захожу в палату последним. Мысленно ловлю себя на том, что тяну время, отодвигая момент встречи. Не знаю, почему. Вроде хочу и вместе с тем необъяснимо страшусь посмотреть Лере в глаза. Вдруг увижу в них укор или, еще хуже, раздражение? Мол, какого черта приперся, тебя-то я точно не ждала.
Грановская выглядит бледной, болезненной, но, несомненно, живой. И меня прям как-то сразу отпускает.
Но Лере и дела до меня нет. Она сосредоточена на плачущей Елизавете, которая подлетела к ней и крепко обнимает.
– Ну ладно тебе, мам, все в порядке, – приговаривает Грановская, хотя голос у самой слабый-слабый. – Все обошлось… Успокойся, пожалуйста.
– Как же так, дочка? – женщина ласково ощупывает Лерины щеки. – Как же так получилось?
– Я вколола инсулин.
– Запертой? – вмешивается отец, хмурясь.
– Да, меня закрыли, – кивает Лера. – Намеренно.
– Как это?! – возмущенно восклицает Елизавета. – Кто мог это сделать?
Повисает пауза, в течение которой мы все сгораем от нетерпения, а потом Лера произносит:
– Я думаю, это сделал Тимур.
И тут я натурально офигеваю.
Челюсть медленно отъезжает вниз.
В палате воцаряется немая сцена.
– Что?.. – с трудом ворочаю языком от шока. – Я ничего не делал…
– Может, хватит уже?! – неожиданно взрывается Грановская. Смотрит на меня злыми несчастными глазами и душу наизнанку выворачивает. – Давай положим этому конец раз и навсегда! Я не выдерживаю, видишь? – цепляет пальцами больничную сорочку. – Не могу больше с тобой тягаться! Ты победил, доволен?
– Лер… О чем ты говоришь? – хриплю задушено.
Я обескуражен. Мысли мечутся, как летучие мыши под светом прожектора.
– Ты хотел показать мне мое место? Я здесь никто, помнишь такое? – кричит с обидой. – Ты украл мои вещи из раздевалки, выставил меня посмешищем перед всем институтом, испортил отношения с Никитой… Но тебе этого мало, верно? Ты захотел меня уничтожить! Что ж, поздравляю, Тимур, тебе это почти удалось! Я чуть не умерла сегодня!
Ее обвинения, будто острый кинжал, вспарывают кожу и ранят сердце.