— И без тебя про цыган хлопцы прознали, да в табор ещё на заре десяток казачков верхами махнули разборки чинить. А тока нет там наших коней…
— Как нет? — теперь уже недопонял я. — Быть того не может. Разве перекрасили только или…"
"— Да нет, говорю же, торопыга ты горячая! Другие у них кони, не нашей породы, не жеребцы донские. А дончака как ни крась, стать-то не переделаешь. Вот и вернулись парни ни с чем.
— Ничего не понимаю…
— И я не понимаю, потому и тебя звал. Бери-ка своего Прохора, седлайте лошадей — араба не тронь! — и дуйте до того табора.
Я опять молча начал снимать мундир.
— Иловайский, не заводи меня!
— А вы с такого заводитесь?! — Я сделал удивлённое лицо. — Господи, помилуй мя грешного…
Дядя с полминуты соображал, на что я намекаю, а когда просёк, сорвался с оттоманки, расплёскивая кофе, лихорадочно ища по углам ту самую тяжёлую нагайку.
Мне оставалось неторопливо застегнуться, оправить одежду, козырнуть и горделиво выйти вон. Ну, почти горделиво, до последнего момента…
— Нашёл! Ну всё, охальник…
А поздно, я уже вовремя вылетел вон. Прохор выпустил меня и терпеливо удерживал спиной дверь, пока за ней маниакально бушевал мой именитый родственник.
— Запорю! В солдаты лоб забрею! Маменьке его в станицу нажалую-у-усь!!!
— Шёл бы ты отсель, ваше благородие, — честно попросил меня старый казак.
— Э-э, друг любезный, с чего это ты перекладываешь на меня свои прямые обязанности?!
— Дак я ж занят, дверь держу. Хотя могу и отпустить…
— Не надо! — Я решительно рванул от генеральской хаты, не дожидаясь худшего. Дядюшка Василий Дмитриевич всё же покрепче Прохора будет, разойдётся всерьёз — снесёт моего денщика вместе с косяком и бедной дверью…
Поэтому до конюшни я летел не оборачиваясь, как черкесская пуля.
Прохоров мерин вышел из стойла спокойно и даже флегматично.