Нельзя английской весне привить кровавые радения изначального Востока и Бога растерзанного, как зиме привили северный праздник Солнцеворота, странствующую звезду, неувядающее древо, быка и ослика, сияющего гонца, до звона промерзшую землю. Пасха учит довременному, жаркому – что ей пушистые вербочки и желтые цыплята? Тут скорей родство с позабытым неистовством друидов.
Первое поучение прочли из Исхода: там был пасхальный ягненок, и Бог летел в ночи, поражая египетских первенцев и все первородное из скота.
"Второе было из Откровения: Альфа и Омега, Первый и Последний. Сын человеческий бел, как белая волна[172], как снег, с очами, как пламень огненный, с ногами, как халколиван[173], раскаленный в печи. Ало-белая шерсть омытых кровью душ волновала тайной и коробила отвращением целые поколения англичан. Но это было чужое, чуждое. Рождение – великое чудо, холодным умом выводила Стефани.
Английская Пасха к очистительной крови хочет примешать молодой весенний сок, резвых ягнят Вордсворта[177], пушистых цыплят, выходящих из гладких, замкнутых яиц: живое золото из камня. Но английский разум втайне ужасают море стеклянное, яшмовая стена, белая шерсть, ноги из меди и трон в Новом Иерусалиме, куда весна никогда не придет, потому что нет там ни травы, ни зимы.
Викарий Элленби проповедовал по Евангелию от Павла.
– По рассуждению человеческому, – мистер Элленби поправил очки и облизнул сухие губы, – когда я боролся со зверями в Ефесе, какая мне польза, если мертвые не воскресают? Станем есть и пить, ибо завтра умрем![178] Какое страшное речение! – Он ударил по каменной кафедре, словно разбивая его.