Но вот Маркус терпит, а разве это у него настоящая жизнь? Может, она просто зарывает свой талант в жирную блесфордскую землю?
Приходилось признать, что она сбежала и от тех молодых людей. Слишком уж она радовалась, выбираясь из их постелей. Долго она бы так не выдержала. Но нельзя же всякий раз отказывать мужчинам в том, что им, по-видимому, необходимо. Ей казалось, что ее используют – по ее же вине. И если у Маркуса какой-то чудной «роман» с учителем, остается надеяться, что ему хоть капельку хорошо. Хотя это до ужаса маловероятно.
"Тут оказалось, что она наполовину обошла церковь и стоит под стеной ризницы, возле бочки для дождевой воды и компостной кучи, состоящей из мертвых венков и поблекших букетов. Навстречу ей шагал меж могил Дэниел, уже разоблачившийся из стихиря. Остановился в нескольких шагах, повелительно спросил:
– Ищешь кого-то?
– Нет, просто брожу.
– Зачем ты пришла?
– Не знаю. Хотела увидеть, что это такое.
– Довольна теперь?
– Довольна?
– Увидела, что это такое?
– Я не знаю. Не знаю… Мне не понравилось.
– Думаю, ты этого ожидала.
– Мне все показалось таким ненастоящим. Ужасно. Рождество для меня что-то значит, даже если я… Но это… У Рождества своя правда.
– Правда не бывает твоей и моей, – жестко сказал он. – Это абсолютная категория. Хоть Рождество, хоть Пасха. Либо они были, либо нет, либо ты веришь, либо нет. Это не сказки, не умные метафоры и не фольклор. И ты это знаешь. И ни во что ты не веришь, и не надо было тебе приходить.
– Нельзя гнать всех, кто во что-то не верит.
– Об этом позволь судить мне. Да и говорю я не всем, а тебе лично. Ты зря пришла.
Он смотрел под ноги, на кочковатую, покрытую травой землю. Руки сцепил за спиной.
– Если ты хочешь сказать, что я пришла из-за тебя… Даже если пришла… то чтобы увидеть, во что ты веришь. Попытаться понять. Что в этом плохого?
Дэниел ссутулился, словно у него свело шею.
– Да хорошего мало… Ну и как, поняла?
– Нет.
У нее внутри какой-то лед тяжело тянул вниз. Деликатность и трусость – самое обычное сочетание.
– Нет. Если хочешь знать правду, когда я пытаюсь отнестись к этому серьезно, мне делается мерзко. Кровавая жертва в розовых ленточках. Сказка, ни один историк таких доказательств не примет. И все это слащаво, приторно до ужаса. Вот тебе правда.
– Ну что ж, – медленно проговорил он.