– Ты будешь хорошей женой – для меня. Тебе все время нужно что-то делать. Мне тоже. Мы похожи. У нас все сладится. Я же не из тех священников, кто пропах ладаном и даже думает на латыни?
Он прикрыл рукой ее руку, лежащую на колене. Ударило желание.
– Я хочу, хочу, – сказал Дэниел обычным голосом, не разжимая зубов.
– Я тоже, – не таясь, ответила она.
– Нам некуда пойти.
– Некуда. Но мы можем остаться здесь. Снять номер в гостинице, позвонить домой, что-то соврать. Все так делают. Постоянно. Это должно быть просто.
Он задумался и как-то помрачнел:
– Тебе было бы просто?
– Нет. Я врать не умею. Я бы потом все время дергалась.
– Вот именно. – Он сжал ей руку так, что хрустнули кости. – Но выход должен быть. Должен. Люди ведь что-то изобретают…
– О, таких людей меньше, чем ты думаешь.
Он резко рассмеялся:
– При моей-то профессии я знаю, сколько их. И сколько таких среди наших. Ужасно много, скажу я тебе. Ужасно, сколько людей постоянно попадают в ситуации, когда просто невозможно не… Я, наверно, просто неумен.
– Не знаю.
Они потом еще много ходили и, так ничего и не решив, вернулись в Блесфорд на автобусах и поездах. На блесфордской автобусной станции он сказал:
– Лучшее, что могу предложить, – растворимый кофе у меня в комнате.
– Я и этого предложить не могу.
В доме викария было темно и пусто.
– Все ушли, – сказала она.
– Похоже на то.
В темноте поднялись к Дэниелу в комнату. Заперлись. Прислушались.
– Где Фелисити? – спросила она.
"– Не знаю.
– Закрой занавески.
Он закрыл занавески, зажег камин и угольно-алую лампу у кровати. Обернулся к Стефани:
– Что же теперь?
Она не знала.
Они не решались лечь вместе – не из примитивного страха неудачи, а из тихой, коварной, глубоко залегающей боязни неловкости. Что, если грянет в дверь кто-то из обитателей викариева гнезда? Что, если заявятся прихожане с вопросами веры? Дэниел опасался древних пружин своей кровати и легкого запаха плесени, что раньше его не беспокоил.