Музыки не было: камерный ренессансный ансамбль еще не прибыл. Фредерика села рядом с Александром. Теперь не было причин оставаться, но она боялась что-то пропустить.
– Ах, Роберт, мой милый, – напевно проговорила Марина Йео, обращаясь к Бэрону в роли Дадли.
Лодж шепнул Уилки:
– Пора!
Уилки прижал Дженни к каменной колонне.
– Это должна быть не колонна, а дерево, – вставил Александр, нервно подаваясь вперед.
Уилки тем временем втиснул пухлое колено в складки персикового платья.
– Ах, нет! Ах, нет, сэр Уолтер! – весьма натурально воскликнула Дженни.
Уилки прилип лицом к ее груди над оборочками. Она вспыхнула и убедительно запнулась.
– Восторг! – выдохнул Лодж.
– О Роберт, наше счастье только тень, – сказала Марина. – Движенья наши с каждым днем коснеют: одни и те ж, хоть кажутся новы́…
– Александр, скажите, – шепнула Фредерика, – почему актрисы вместо слов испускают какие-то птичьи трели? Почему нельзя говорить просто и четко?
– Тихо, – отмахнулся Александр.
– О Ро-о-о-берт… – с жутким сипом выдала Фредерика.
– Да тихо ты, наконец!
Колено Уилки вжималось все глубже, он все решительней тискал бедную Дженни.
– Несси-восси, – проговорила она.
– Стоп! – вмешался Лодж. – Дитя мое, тут нужно не смущение, а что-то вроде экстатического визга. Попробуете еще раз?
– Что-то вроде оргазма, – ввернул Уилки.
– Это, кстати, будет очень смешно, если только она угадает время, – сказала Фредерика Александру; тот не ответил.
Уилки впился в обнаженные части Дженни и что-то яростно зашептал ей на ухо.
Чуть позже прозвучала первая нота бутылочного оркестра, которому суждено было достичь высот великолепных и ужасающих.