Когда Уилки столь похоже изобразил ее плоскую интонацию, у Фредерики окрепло подозрение, возникшее, когда тот же Уилки заметил, что Александр отошел от принципов метафизического кукольного балаганчика, на которых построены его «Бродячие актеры». И теперь на сцене Фредерика вдруг забеспокоилась: не слишком ли красиво течет ее монолог? Как убрать напевность из реплик, многословно провозглашающих ее отказ от женской сути? Для начала она решила не мерить шагами камеру, как велел Лодж, и замерла тупо и тяжело.
– Я не отдам ни капли крови! – сердито подсказал Лодж. – А впрочем, не важно…
Фредерика уже спускалась со сцены.
Александр, которого поначалу раздражали Фредерикины вольности с его ударениями, заметил вскоре, что слова слишком уж легко слетают с ее языка, и подумал, что она старается для него. Теперь он решил пойти утешить ее.
– Мне это показалось правильным, – отвечала она.
– Только я тебя расшевелил, и вот опять… – вздохнул Кроу. – Будь добра, в камере не замирай – ходи, мечись!..
Александр тихонько подсел к Фредерике: пряный запах одеколона и мягкий, негромкий голос:
– Ну конечно, ты не связана и не скована. И не думай так. Просто нервы твои натянуты, и ты вся как резной алебастр, как статуя Дафны, на бегу врастающей корнями в землю.
– Я что, правда так выглядела? Тут где-то что-то не то.
– Возможно, дело в моих стихах, – сказал Александр."
"Фредерика кивнула и продолжила ломать голову над вопросами красоты и грамматики.
Во втором акте еще до конфуза и катастрофы чувствовались ненужное возбуждение и разлад. Одни переигрывали, другие недоигрывали. Мудрые советы выкрикивали, словно весть о скором конце света, на приказ о казни Марии Шотландской смотрели, как на чашку не вовремя поданного чая.