Вполне возможно, в пятницу мы замерзнем насмерть, или зажаримся, или рассеемся в потоке чистой энергии, так что останутся только серые пятна-тени, как в Хиросиме на месте сгоревших людей. – Эта перспектива, казалось, доставляла Симмонсу особое свирепое удовольствие. – Мы всегда знали, чем рискуем, правда? – добавил он тоном вполне разумным и даже ласковым.
– Я не знал… не знал. И теперь я уже не уверен, что мы все это не выдумали."
"– А передача образов? А левитация у Оджерова кургана? А твой фотизм? Это мы тоже выдумали?
– Нет, но… Но может быть, это было не то… не то, что мы думали?
– Мы не знаем, что это было.
– Я не могу. Мне страшно.
– Но ты наделен особым зрением!
– Я не знаю. Я не уверен. Я не решусь больше на такое. Отпустите меня, пожалуйста.
– Я… я тебе противен?
Маркус заплакал. Лукас с каменным лицом смотрел на его слезы. Потом повторил вопрос.
– Нет. Я же говорил вам: нет. Но мне страшно, понимаете?
– Значит, поеду один. В одиночку я, скорей всего, не выдержу напора… Но другого пути нет.
Маркус стал тихо и жалобно умолять его отказаться от этой затеи. Лукас презрительно усмехнулся:
– Ну хорошо. Иди. Отступать уже поздно, но ты можешь лгать себе, пока получается. То, чего ты боишься, – оно повсюду. Чему суждено случиться, будет где угодно и когда угодно.
Маркус, рыдая, крикнул, что больше всего боится Лукаса, но это была не совсем правда.
– Я вас боюсь! Вас! Вас!
В ответ Лукас ударил его по лицу, так что рассек губу:
– Тогда оставь меня в покое!
Лукас шумно сбежал с террасы и исчез.
Среди прочих в ту ночь пробежали мимо Маркуса Александр и Фредерика. Оба скрывались: Александр – от четы Перри, на минуту упустившей его из виду, когда вспыхнул ожесточенный спор, кому менять Томасу вонючий подгузник. Фредерика – от Эда, который, заметив ее, призывно защелкал пальцами в воздухе и начал проталкиваться к ней сквозь толпу.