В темноте, слыша ее дыхание и летящие прыжки, Александр был к ней несказанно близок. Но в садике с нимфой все стало иначе. Они обнялись неловко и замерли, чувствуя каждый костистую неуступчивость другого. Обоим привиделись белые изгибы изящно-крепких икр и ягодиц Антеи. Александр не мог повалить Фредерику под куст. Фредерика не могла его игриво на это подвигнуть. Так и стояли, сплетясь, уже отвердевая углами по старой памяти детских игр в статуи. Фредерика что-то лепетала: пересказывала сомнительные комплименты, сценические накладки, смешные ошибки актеров.
– Что же нам с тобой делать?
– …
– Может, лучше забыть эту историю?
– …
– Из нее ничего не выйдет хорошего.
– Но я же хочу тебя.
– …И если счастье – то такое крошечное…
– Ну и пусть! Я тебя хочу.
– Но что же нам делать?
Этого она не знала. Лечь в постель? Пожениться? Упиваться родством душ? Или вечно длить эту дивную, сладкую неопределенность?
– Пусть будет, как есть.
В ее голосе прозвучала грозно-повелительная нотка. Где-то на глубине Александр сознавал, что Фредерика всегда позаботится о себе, невзирая на последствия для окружающих. Он смотрел в ее бесцветное, хмурое, холодное лицо. Она была девочка Геката в полночном саду, божественная сучка, то ли созданная им, то ли вызванная из иных сфер. Неприкосновенная девочка, желать которую безопасно, потому что она недостижима. Александр сжал ее, и она ответила жадно, извиваясь, и он вдруг принялся лапать ее как бешеный.
Три следующие недели они так были упоены друг другом и успехом, что его образ богини-сучки оделся новой иронией. Газеты, в духе той поры, фонтанировали восторгами. Пьесу объявили триумфом культуры, Александра – ярчайшей звездой на небосклоне драматургии со времен Бернарда Шоу.