Но все же не смогла удержаться и процитировала по-французски:
Дитя, прелестное дитя!Ты в двадцать лет играешь в куклыМужских желаний и страстейИ рокируешь кавалеровПо рангу значимых мастей…Победный подхватил:
Ты все на свете знаешь точно:Как пить чаи, что говорить,Не позволяя многоточьюПризывно разум твой будить…Машка всем корпусом развернулась к Победному, сияя от радости:
– Вы говорите по-французски!
Костер внутри мощно полыхнул, напоминая о себе, Дима улыбнулся ей навстречу – такая она была…
Эпоху назад, когда он гулял с шестнадцатилетней Машкой по городу и заговорил с ней на английском, она всплеснула руками от радости и, восторженно сияя глазами на всю улицу, восхитилась:
– Дима! Ты говоришь по-английски!!!
Он расхохотался:
– Машка, нельзя так радоваться чужим успехам, сожрут!
– Да я чужим и не радуюсь.
Они бродили, разговаривали на английском, так что милиционер проводил их подозрительным, недоброжелательным взглядом. В закрытом военном городе Севастополе иностранцев не было, и люди, разговаривающие на другом языке, вызывали определенные вопросы, и они сбежали от милиционера, хохоча.
– Мы тренируемся!
Это она его сподвигла на изучение языка, восемнадцатилетнего Диму заело, что двенадцатилетняя шпингалетка трещит по-английски, как на родном, а он…
От тоски безбрежной на службе он выучил немецкий, это было уже проще – изучая английский, он выработал систему для себя, применимую к изучению любых языков, ну а французский совсем легко пошел.
– Говорю, – признался он с допустимой долей самодовольства.
Она сияла серебром восторженных, как у той, далекой Машки, глаз:
– Это же малоизвестный, забытый французский поэт девятнадцатого века, его еще обвинили в шпионаже за то, что он писал «пить чаи», когда Франция воевала с Англией. Я только поэтому запомнила это стихотворение! А вы?
– А я набрел как-то на букинистическую лавочку в Лионе, перелистывал книги и наткнулся на эти строки, подумал: времена меняются, нравы остаются – и почему-то запомнил.
– Ну, говорите по-русски! Нам же тоже интересно! – капризно призвала девуля напротив.
Маша с Димой дружно повернулись на голос. Осип, слышно только для Димы, вздохнул рядом тяжко.
Пятна конфуза на лице Игоря Алексеевича разгорелись особенно ярко, оттеняемые белой нашлепкой на лбу, гости, слышавшие требование барышеньки, более открыто, чем Осип, покашливали в кулачок и вздыхали.