Он хватает край моей футболки и натягивает ее мне на шею.
Мое лицо наливается краской, а дыхание сбивается, когда я чувствую, как его пальцы подцепляют мой лифчик и стягивают его вниз, обнажая груди.
Он рассматривает их и резко, порывисто вздыхает.
Все происходящее для меня настоящая пытка.
Я не хочу лежать перед ним обнаженной.
Не хочу, чтобы он смотрел на меня так. Чтобы разглядывал этим своим тяжелым взглядом.
Но я опять же ничего не могу с этим поделать.
И я в панике еще от того, что тело снова подставляет меня.
Когда губы Демида смыкаются на одном из моих сосков, оно выгибается дугой, будто ему нравится то, что он проделывает. Хотя это совершенно не так.
Мне не может это нравиться.
Не с ним и не таким принудительным образом.
Когда его губы снова возвращаются к моему лицу, мое сознание наполовину затуманено.
Я не сразу соображаю, что к запаху секса вдруг примешивается запах антисептика.
— Что, что ты… Демид…
— Хочу потрогать тебя там, — говорит Демид, и его влажная ладонь уверенно скользит по моему животу вниз.
Вот теперь я точно понимаю, что такое настоящая паника, а все, что было до этого так, детский сад.
— Нет, нет, нельзя. Я не хочу…
Но его пальцы уже под резинкой моих трусиков.
И каждое мое движение бедрами в попытках вырваться и прекратить, лишь делают этот шокирующий мой мозг контакт еще теснее.
Когда его пальцы нахально вторгаются в меня, я зажмуриваюсь и с силой, до крови закусываю губу.
Не думать, не чувствовать.
Но вот они выходят из меня, но он не убирает руки. А начинает поглаживать снаружи, так умело воздействуя, снижая и вместе с тем делая еще сильнее тянущую боль и обжигающее томление внизу живота.
— Демид, — ахаю я, вцепляясь в его напряженные плечи, но вместо ответа он хрипло стонет мне в ухо. В этом стоне я улавливаю отзвуки своего имени.
Прикусывает мочку и снова стонет, вжимаясь в мое бедро в неведомом мне ранее эротическом танце. Снова и снова.
Мне глубоко отвратительно все, что происходит, но мое тело живет сейчас какой-то своей, неподвластной разуму жизнью. Так беспокоившее меня все это время томление в животе ослабевает, заменяется волнами неведомого мне ранее запретного удовольствия.
Дикого, неуправляемого.
В отличие от некоторых своих подруг, я никогда не трогала себя и не доводила до оргазма, потому что мне было не до этого. Голова всегда была занята учебой, поступлением в Вуз.