А вот если бы как только говорить да ходить научилась да – на стрельбище.
А это чудесное слово САМООБЛАДАНИЕ! Когда уже не знаешь, в какое место себя поцеловать, чтобы ""перестать беспокоиться и начать жить"" с ""чистыми руками, горячей головой и холодным сердцем"".
А когда все заканчивается, то начинается оно, пост-отношенническое лицедейство! ""Я звонил три раза, ты не брала трубку! Что ты делала?!"". Да все как обычно: мыло соскальзывало, веревка путалась, табурет отлетал.
А, может, просто там, наверху, связь барахлит, поэтому Космосу кажется, что я обращаюсь к нему на редком языке индейцев: в общем-то, красиво, но абсолютно непонятно – то ли маленькое черное платьишко клянчу, то ли большой и чистой любви.
А иной раз думаешь…Может, не очень-то надежно ты его крыльями своими ангельскими укрывала. Может, не все пылинки с его лысой макушки сдула. Рот его, перекошенный, не обильно повидлом вымазала. Раз он, собака, постоянно вырывался, чихал и облизывался и в один из дней вырвался-таки от своего счастья и – убился!
– А если бы я не пришел, – спрашивает он, приосанившись.
– Через пять минут подъеду! Выходи! – кричит он в телефон. – На улице – дубак, не форси, одевайся теплее! Не форсишь. Одеваешься, как мама учила: сапоги – мечта полярника, свитер – в пол, штаны с начесом, рукавицы суровые – под метлу, шапку – на уши…Выходишь.
Так уж устроена наша девичья жизнь! От погремушек – к куклам. От кукол – к побрякушкам. От побрякушек – к окошку! Ждать. Надеяться. Верить. Снова ждать!.. А потом, когда ты немного успокаиваешься, ты, наконец-то, встречаешь его. Своего…кота.
– Ну, ладно я, – сказала я ему, подливая заварку в чашку, но как я объясню коту, что мы снова с ним – брошенки? Боюсь, что для его неустойчивой психики это будет серьезная травма…– Ха, кот! – рассмеялся он, размешивая сахар с ревом курантов. – Разве животное может это чувствовать?! И тут на кухню зашел кот, сел напротив и при помощи бессмертной системы Станиславского доказал, что животное на этом крошечном квартирном пространстве – не он.