И потом…какая же это, в сущности, се ля ви, когда ты еще толком и привыкнуть-то к нему не успела, не успела перед зеркалом отрепетировать фразу: ""Ах, мне кажется, что я Вас уже люблю!"". А он уже ходит расстроенный, задушенный жабой. И, если и дарит тебе что-то ценное, то только автобусные билеты со счастливым совпадением номеров.
И пока он злится где-то там, в углу, ты вспоминаешь, что демонстрация физической любви была заложена в тебя еще в детстве. – А покажи-ка, детка, как ты любишь маму! – умиляются родители.
Ты подходишь и обнимаешь отца. Обходишь с дружескими объятиями бабушку и дедушку. Слегка касаешься подвернувшейся по случаю тети…Любить же пока незнакомого тебе, самовлюбленного и капризного мужика – тебя никто не просит. А он даже не пытается заменить собой целый мир.
От неразделенной любви, знаете ли, чудовищно устаешь. Я любила его так сильно, что хотелось кричать! А, когда он внезапно ушел – я даже не пикнула.
Как же это все-таки здорово и в высшей мере справедливо, что я так долго умирала от любви к Вам и все-таки не умерла! Выжила, выкарабкалась, исцелилась!.
А потом ты вытираешь слезы и думаешь, что может, это и хорошо, что ""все подруги замужем"", и только ты – одна. Может, в этом ""одна"" как раз и проявляется высшая справедливость. И, возможно, даже чья-то мудрость. И уже не важно – чья…В этом ""одна"" есть даже какая-то особая изысканность! Исключительность даже! Это почти как последняя шоколадная конфета в открытой для гостей коробке: вот лежит она – кругленькая, в фольге, с вензелями.
"– Ну, а что бы ты хотела от меня услышать? – спрашивает он неожиданно с интонацией: ""А ты оплатил проезд?"".
А прохожие тем временем интересуются шепотом: ""Скажите, а Вы точно не сумасшедшая? Почему у Вас вдруг оранжевые волосы и зеленый шарф?"". А ты отвечаешь сквозь зубы: ""Сами вы – дураки! Потому что красных шарфов в тот день в продаже не было! А так хочется новенького. Весна"".