По правилам Томас должен был использовать место совершения преступления как исходное, но мы не могли допустить, чтобы оно было затоптано.
— Принесите такое же кресло, — распорядился комиссар.
Толпа зашевелилась. Брент, что меня удивило, подтащил из угла комнаты парное кресло к тому, которое служило уликой, и поставил его не слишком далеко, но так, чтобы Томас не ходил по участку, сейчас обнесенному яркой желтой лентой. По сигналу Ната в комнату вошла Люси Джейн, эксперт из группы дактилоскопии — она по телосложению как нельзя лучше подходила для отыгрыша роли жертвы.
— В кабинет Таллии Кэролайн, — сказал ей Нат.
В идеале должно было быть соблюдено все, начиная с места, заканчивая освещением. Мы рано начали эксперимент и понимали, что Суд может отклонить его результаты. С другой стороны, у нас не было необходимости копировать обстановку, нам нужно было зафиксировать действия подозреваемого.
— Господин Томас, прошу. Итак, вы стоите здесь, что вы видите или слышите?
Брент кашлянул за моим плечом.
— Я слышу… Таллия говорит с кем-то, — очень спокойно откликнулся Томас.
— Вы слышали весь разговор?
— Нет. Я слышал только ее голос. В ее кабинете закрыта зверь, и там хорошая шумоизоляция.
Да, или он очень хорошо все продумал, или у него была великолепная память. Он и на допросе показал, что двери были закрыты.
— Двери в кабинет вашей жены всегда закрыты, господин Томас?
Томас обернулся ко мне, на какой-то момент, как мне показалось, встретился взглядом с Брентом, потому что чуть вздрогнул, но самообладание ему не изменило.
— Нет. Только когда она там.
— А кто закрыл двери в кабинет в этот раз? — продолжала я.
— Я не помню.
— Но вы уверены, что двери были закрыты?
— Да. Потому что я пытался прислушаться.
— Для этого были причины? Ваша жена редко говорила по телефону?
Комиссар — я очень надеялась, что это он — ободряюще похлопал меня по спине.
— Причины? — Томас непонимающе смотрел мне в глаза. — Нет, почему. Просто…
Мне оставалось только кивнуть, что значило — сдать ему эту партию.
— Вы не пытались вмешаться?
— Нет. — Если Томас играл, то невероятно правдиво, ни малейшей фальши не было ни в голосе, ни в выражении лица, и так казалось, наверное, не мне одной. — Зачем?
— Хорошо, — мне снова пришлось отступить. — Что было дальше?
— Дальше? — он задумался.