С вами, может, и не справится, а обычных прихлопнет, словно мух. Простите, отец Лукиан, но время Талантов уходит.
Он посмотрел на меня, ничего не сказал, развернулся и пошёл к усадьбе. Спина его выражала презрение к технике, деланной магии и ко мне лично. И в то же время Лукиан обречённо горбился, понимая, что я сказал правду.
* * *Доделки шестиногого броненосца заняли ещё пару дней. Прохору пришлось менять конструкцию двух суставов на передних ногах, а я прикрутил к башне привод и увеличил ёмкость накопителей.
Зарядившие дожди никого не смущали. Святогор месил грязь на поле, периодически бухало орудие, а я наблюдал за этим праздником жизни из ворот мастерской.
— Экую машину мы с вами соорудили, Константин Платонович, — качал головой Прохор, жуя соломинку и глядя на броненосца. — Как думаете, дойдёт она, если бы случилось, до Мурома?
— А чего не дойти, дойдёт.
— А до Москвы?
— Да и до Москвы, пожалуй. Только масло надо будет доливать в суставы.
— А до Петербурга, Константин Платонович, думаю, не дойдёт.
— До Петербурга?
Я улыбнулся, представив боевую машину возле Летнего дворца. Если таких броненосцев будет штук пять или десять, то никакая гвардия не сможет вякнуть.
— До Петербурга, Прохор, пока ей рано идти.
Каждый вечер я проверял накопитель, и ни разу заряд эфира не опустился ниже половины. Ай да Урусов, ай да ёшкин сын!
— Константин Платонович! Константин Платонович!
В мастерскую ворвался запыхавшийся, мокрый от дождя Афонька.
— Что случилось?
— Там… Это…
— Афонька, отдышись и скажи нормально.
— Там. Приехала.
— Кто?
— Татьяна. Вся как барыня, в платье красивом…
Недослушав, я выбежал из мастерской. Не обращая внимания на дождь, кинулся по дороге к усадьбе, на ходу смахивая с лица капли. Птицей взлетел на крыльцо и рванул на себя входную дверь. В прихожей притормозил, глянул в зеркало и пригладил ладонью мокрые торчащие волосы. Сделал несколько глубоких вдохов, успокаивая сердцебиение, и вошёл в гостиную.