Касаясь спиной его груди, чуть повернув голову, Таня прошептала:
– Косу видите? Ее коса… Тихо…
Они замерли. Тени среди ближайших сосен колыхались уже вполне осмысленно. Береста, которой просто-таки полагалось быть тяжелой, колыхалась, как клочок материи на ветру, хотя ветерка не было ни малейшего.
Таня уже крепко прижималась к нему, вряд ли сознавая это. В тайге резко, скрипуче взлетали ночные крики. От напряжения ломило глаза, высоко над поляной стояла луна – и все равно нельзя было отделаться от ощущения, что береста колышется то ли от дыхания, то ли от шевеления лежащего под ней существа.
Черная коса шаманки колыхнулась?!
Он опустил руку на деревянную кобуру, прикосновением к пистолету, рациональному механизму, стараясь прогнать первобытные страхи. И все равно по спине невесомой холодной лапкой прошелся суеверный страх-сумбурчик…
Что-то тягуче хрустнуло непонятно где – то ли сук, то ли колода. Девушка шарахнулась, прижимаясь к нему всем телом.
Всё же он справился с собой. Трезво и расчетливо, умом воевавшего человека осознал приближение того рубежа, за которым все захлестывает паника и следует безумное бегство.
Таня придушенно ойкнула. Отпусти он ее сейчас – рванулась бы опрометью в тайгу. Бестужев прошептал что-то успокоительное, непонятное ему самому, прижимаясь щекой к ее щеке, продолжал отступать, наткнулся на иглы, как и ожидал, – и не вздрогнул, отвернулся, побрел в глубь леса, увлекая за собой Таню.
– Однако вы осмелели, ротмистр… Пустите.
Бестужев смущенно убрал руки. Шепотом попытался оправдаться:
– Я не имел в мыслях…
– Ладно, я понимаю, – фыркнула она. – Ох… Где это мы? Ага… Пойдемте назад?
Бестужев огляделся по сторонам.