Так и продолжались эти терзания: я то успокаивался, решая, что Глеб никому ничего не расскажет, то мне казалось, что конечно же расскажет, и это очевидно. Измотанный сомнениями, я даже расплакался вечером, прямо за ужином. Ваня удивлённо уставился на меня:
— Ты чё?
А мне стало так стыдно, что я вроде бы взрослый и старший брат, а реву чаще, чем он, и от этого стыда я начал рыдать ещё сильнее."
"Лев отложил вилку и предложил мне выйти. Мысль, что он сейчас будет меня о чём-то спрашивать, приводила в ужас, но реветь вот так вот, за столом, было ещё хуже.
Какое-то время он молча смотрел на то, как я всхлипываю и судорожно вздыхаю от слёз. Потом просто спросил:
— Плохо, да?
Он не уточнил, что плохо, кому плохо. Но я закивал.
— Хочешь рассказать?
Я интенсивно замотал головой.
— Не хочешь или не можешь?
— И не хочу, и не могу.
Он кивнул:
— Ладно. Но если сочтёшь нужным — расскажи, пожалуйста, — с этими словами он приобнял меня за плечо и поцеловал в висок.
Потом он ушёл, а я остался в комнате один.
И было так темно…
КИПЯТОК
В школьной столовой было два негласных правила. Первое: нельзя занимать место за столом, если ты ничего не ешь и не пьёшь. Второе: кипяток не бывает бесплатным, его продавали за один рубль.
Но на всех переменах, кроме большой и назначенной для обеда, школьная столовая почти пустовала, была погружена в тишину и очень удобна для сосредоточенных и интеллектуальных занятий.
В каком-то смысле творчество меня спасало, позволяло сублимировать. После разрыва всяких отношений с Глебом я думал, что уже никогда не смогу жить нормально: голову занимали только сексуальные фантазии, а при поездке в метро я мысленно успевал переспать со всеми симпатичными людьми в вагоне. Это наводило на меня ужас, мне казалось, что вся моя жизнь теперь будет подчинена бесконечным поискам секса.